Братья Берджесс - Элизабет Страут

– Может, расскажете мне по порядку? – доброжелательно попросил Алан.

И она рассказала. Он видел, что Эсмеральда готовилась к этому разговору и что она боялась, хотя не был уверен, боялась ли она его лично или того, что он ей не поверит. У нее были эсэмэски и сообщения на голосовой почте, счета из ресторанов и гостиниц, электронные письма на личный адрес. Она достала из большой сумки папку, пробежала глазами лежащие в ней бумаги и протянула Алану несколько листов.

Было очень неловко читать испуганные слова человека, которого он знал много лет и которого любил как брата. Человека, совершившего ошибку, типичную для многих мужчин, хотя от Джима он подобного не ожидал… впрочем, так всегда бывает. Эсмеральда загнала его в угол обещаниями поставить в известность жену. Алан прикрыл глаза и увидел перед собой имя. Хелен.

– Конечно, я немедленно передам вашу жалобу в отдел персонала. Мы проведем расследование.

– И все это попадет в газеты, – добавила Эсмеральда.

– Мы можем попытаться без этого обойтись.

– Такое вполне вероятно. Ваша фирма очень большая и известная.

– В газеты попадет ваша частная жизнь. Вы к этому готовы?

Она опустила глаза и стала смотреть на свои вытянутые ноги. Алан заметил, что она без колготок. Ну да, день очень жаркий. Ноги у нее были прекрасные – ни проступающих сосудов, ни пятнышек, гладкая кожа, не слишком загорелая и не слишком бледная. Босоножки у нее были коричневые, на высоких каблуках. Алан почувствовал дурноту.

– Вы кому-нибудь говорили? К адвокату обращались? – Алан приложил к губам салфетку, которую ему дали вместе с водой.

– Пока нет. Жалобу я писала сама.

Алан кивнул.

– Я попрошу вас не сообщать об этом никому еще один день, хорошо? А завтра мы все обсудим.

Эсмеральда отпила воды.

– Хорошо, – сказала она.

Джим с Хелен остановились в арендованной квартире в Монтоке. Алан позвонил Дороти, потом Джиму, затем поехал на Пенсильванский вокзал и сел в поезд до Монтока. Джим встретил его на платформе, и воздух был солон, и они поехали на пляж, где волны лениво и неустанно накатывали на берег.

– Езжайте к нему. – Сидя на диване, Рода взмахнула рукой. – Ваш знаменитый брат не утруждает себя тем, чтобы взять трубку? Поезжайте к нему и звоните в дверь.

Много лет подряд Боб каждое лето на неделю приезжал к Джиму и Хелен в Монток. Пэм каталась по волнам на доске, визжа и хохоча, Хелен мазала детей лосьоном от солнца, Джим пробегал три мили по пляжу, возвращался, ожидая похвалы, и получал ее, а потом прыгал в воду… После развода Боб продолжал туда ездить. Они с Джимом брали Ларри на рыбалку (беднягу укачивало, и он сидел в лодке весь белый), а вечером усаживались с бокалом на балконе. Эти летние деньки были чем-то неизменным в вечно меняющемся мире. Бескрайний океан и песок разительно отличались от каменистого и покрытого водорослями побережья в Мэне, куда возила их бабушка, беря с собой картофельные чипсы, которые после дня в машине делались теплыми, термос воды со льдом, сухие бутерброды с арахисовым маслом… Нет, в Монтоке все было пронизано удовольствием. «И вот братья Берджессы наконец-то свободны, свободны как птицы», – говорила Хелен, вынося на подносе сыр, крекеры и холодных креветок.

В этом году ни Джим, ни Хелен не позвонили ему для того, чтобы обговорить даты.

– Езжайте, – сказала Рода. – И познакомьтесь там с хорошей девушкой.

– Она права, – подтвердил Мюррей из своего кресла. – Летом в Нью-Йорке просто ужасно. Старики сидят на скамейках в парке, как оплывающие свечи. На улицах воняет мусором.

– Мне здесь нравится, – сказал Боб.

– Ну конечно! – Мюррей закивал. – Вы живете на самом лучшем этаже во всем Нью-Йорке.

– Езжайте, – повторила Рода. – Он же ваш брат. Привезите мне ракушку.

Боб оставлял сообщения Джиму и Хелен. Никто ему не перезвонил. В последний раз Боб даже сказал: «Эй, наберите мне! Вы живы там? Я начинаю волноваться». Конечно, они были живы, иначе с ним давно бы уже кто-нибудь связался. Так он понял, что в доме, где его принимали много лет, больше ему не рады.

Несколько раз он ездил с друзьями в Беркширы, один раз на Кейп-Код. Но сердце Боба сжималось от грусти, и скрыть это было трудно. В последний день на Кейп-Коде он увидел Джима, и от внезапного счастья у него закололо иголочками все тело. Точеные черты лица, зеркальные солнечные очки… Вот он стоит напротив почты, скрестив руки на груди, и рассматривает вывеску ресторана. Боб чуть не заорал ему «Эй!», до того его распирало от счастья, и тут человек утер пот с лица. Оказалось, что это вовсе не Джим, а какой-то незнакомый накачанный мужик с татуировкой в виде змеи, ползущей по голени.

Когда же он на самом деле встретил брата, то сначала прошел мимо, не узнав. Это произошло у Публичной библиотеки на Сорок второй улице. Боб договорился пообедать с женщиной, работавшей в библиотеке – общий знакомый устроил им свидание вслепую. День выдался жаркий, и Боб щурил глаза под солнечными очками. Он бы не заметил Джима, если бы образ человека, который только что прошел мимо, отчего-то не задержался у него перед глазами. На человеке была бейсболка и зеркальные очки, и он старательно отворачивал лицо в сторону. Боб обернулся и позвал:

– Джим!

Человек ускорил шаг. Боб побежал за ним, заставляя прохожих расступаться. Джим остановился. Плечи у него как-то сгорбились, он стоял и молчал, и лицо под бейсболкой было неподвижным, только желваки играли.

– Джимми… – Боб осекся. – Джимми, ты здоров?

Он снял очки, Джим нет, и Боб не видел глаз брата за зеркальными стеклами. Джим свойственным ему дерзким движением вскинул подбородок, отчего стало еще заметней, до чего скульптурные у него черты лица.

– Да. Я здоров.

– Что случилось? Я тебе звонил, почему ты не ответил?

Джим посмотрел на небо, потом себе за плечо, потом снова на Боба.

– Я пытался хорошо отдохнуть в Монтоке. С женой.

В последующие месяцы, снова и снова прокручивая в уме этот разговор, Боб вспомнил, что Джим ни разу на него не взглянул. Разговор получился коротким и полностью выпал у Боба из памяти – осталась лишь мольба в собственном голосе и последние слова, которые Джим произнес тонкими, почти синими губами медленно, спокойно и тихо:

– Боб, я буду говорить с тобой прямо. Ты всегда меня бесил. Я устал от тебя. Я от тебя охренел просто. От того, какой ты все-таки Боб, Боб. Я так… Короче, умоляю, отвяжись.

Бобу удивительным образом хватило самообладания скрыться от уличного шума в кофейне и позвонить женщине, с которой он должен был встретиться. Спокойно и вежливо он сообщил, что у него неотложное дело на работе, извинился и пообещал перезвонить, чтобы назначить новую встречу.

И лишь затем он пошел слепо бродить по жарким улицам в насквозь пропотевшей рубашке, иногда останавливаясь, чтобы присесть на ступеньку и курить, курить, курить.