Секрет рисовальщика - Рольф Майзингер

— Сказали, сказали, — успокоил его Алексей. — Но может быть, вам удастся выяснить и что-нибудь более точное?

— Доставай его сюда! — скомандовал Кацев лейтенанту, а мне: — Разливай!

Я так разволновался, что разлил и себе в стаканчик. Однако мой бдительный офицер вовремя предупредил мои противоречащие воинскому уставу действия и забрал у меня посуду. Расставив стаканы с чаем по краям стола и отодвинув еду к окошку, Кацев водрузил бюст Ленина в центре. Хлопнув водки, он протянул руки над мраморной лысиной Ильича и закрыл глаза. Мы с Синицыным превратились в слух и зрение. За окном мелькнул полустанок, другой. А в нашем купе ничего не происходило. Кацев мотнул головой и, снова открыв глаза, распорядился:

— Давай еще по одной!

Но в следующее мгновение он с ужасом в глазах отпрыгнул к двери. Я мгновенно перехватил его взгляд и посмотрел в окно. И почувствовал, как у меня защемило в груди. Из черноты окна на нас смотрело лицо Владимира Ильича Ленина. Во всяком случае, именно этот лик знаем мы с сохранившихся снимков вождя. Все это длилось секунд тридцать. А затем лицо пропало. И сразу же с разных сторон вагона до нас донесся женский, вперемешку с детским, визг. У меня в голове еще успела промелькнуть мысль, что, мол, надо же, уже так поздно, а не спим не только мы одни! Лейтенант Синицын выбежал из купе, и судя по всему, помчался проверять, видно ли что-нибудь подобное в противоположных окнах вагона. Совершенно не соображая зачем, я взял и задвинул холщовые занавески на нашем окне. Кацев сидел в углу, у входа, и вытирая пот со лба, громко отдувался. В это время захлопали дверями соседние с нашим купе. А проводник медленно перемещался по полусонному вагону и, борясь с зевотой, пытался успокаивать пассажиров. Он сам, видимо, не заметил ничего необычного. Вернулся Синицын. На его лице играла задорная улыбка. Он дружески хлопнул Кацева по плечу и захлопнул дверь со словами:

— Матвей Моисеевич, я вас уважаю!

— Мы что, уже столько выпили? — попытался отшутиться наш спутник.

— Предлагаю продолжить! — Глаза лейтенанта Синицына светились.

— Что-то мне не очень этого хочется, — признался Кацев.

— Да вы что, Матвей Моисеевич! — театрально возмутился Алексей. — Неужели вы добровольно отказываетесь от такого многообещающего эксперимента?

— Уж лучше добровольно…

— Обещаю взять вас под свою защиту! — Приложил к груди руку офицер.

— Вячеслав, — слабым голосом обратился ко мне Кацев, — посмотрите пожалуйста, там в бутылке еще что-нибудь осталось?

Я подмигнул ему и с готовностью разлил по их «наперсткам». Кацев рывком выпил и, похлопав себя ладонями по щекам, придвинулся к столу поближе. В этот самый момент один из стаканов с теперь уже прохладным чаем стал у нас на глазах медленно подниматься в воздух.

— Левитация, чтоб ей…! — явно довольный результатом происходящего, воскликнул Синицын.

И тут же молниеносно нагнулся. Ибо стакан, сделав сумасшедший пируэт и обдав нас содержимым, просвистел у него над головой, стукнулся о дверь и с хлопком разлетелся вдребезги. Помятый подстаканник упал к моим ногам. Искаженное изображение летящего среди звезд спутника на нем замаячило перед глазами. В этот раз на лице медиума не дрогнул ни один мускул. Он сосредоточенно двигал левой рукой вперед-назад, не спуская пристального взгляда с бюста.

— Отстань от меня, хрен еврейский! — раздался в купе незнакомый голос. — А то пожалеешь!

Я почувствовал, как внутри меня все оборвалось. В том, что эти слова не были произнесены, даже незаметно, моими соседями по купе, я не сомневался. Я видел их лица в тот самый момент.

— Что!? — возмутился Кацев.

Было заметно, что это оскорбление поразило его куда больше, чем проявление всех феноменов до него.

— Да ты сам отпрыск еврейского народа! Не твоего ли предка Мошко Ицкович величали!?

— Я не думаю, что мы здесь действительно имеем дело с духом Ленина, Матвей Моисеевич, — быстро шепнул Кацеву на ухо лейтенант.

— А мне все равно! — заводился захмелевший не только от выпитого, но и от творящегося кругом, Кацев. — Он не имеет права…!

Договорить ему не удалось, так как в воздух взмыло сразу два стакана. А потом и бутылка. И если стаканы разбились над самой дверью, то бутылка все же треснула медиума по макушке. Испугавшийся Кацев пнул в падении столик, который, лишившись на мгновение своей опоры, сложился. Вся наша снедь, а с ней и злополучный бюст, очутились на полу. Что за этим последовало, невозможно описать словами…!!! Вагон жестоко качнуло, и было слышно, как в соседнем купе кто-то упал с полки. Где-то разбилось стекло. А отборная ругань, сопровождаемая все теми же визгами напуганных женщин и детей, волной прокатилась, наверное, через весь поезд. Мы с Синицыным, полулежа, каждый на своей полке, с приклеенными на лицах глупыми улыбочками, озирались по сторонам, только и успевая фиксировать творящееся вокруг.

— Ты мне, сволочь, за «хрен еврейский» ответишь! — изо всех сил кричал Кацев, размазывая по лбу выступившую из порезов кровь.

Приближающийся снаружи шум заставил меня вжаться в искусственную кожу лежака. При этом наша дверь отлетела в сторону. А торчащая наружу часть замка раскололась на части. Совершенно не соображая, что же здесь на самом деле происходит, я однако продолжал дотошно, до мельчайших подробностей, фиксировать творящиеся чудеса. Шум, который чуть не сделал из меня заику, исходил от открывающихся и закрывающихся окон в проходе вагона. Они, словно передавая друг другу эстафету, продолжали эту чудовищную симфонию добрых пять минут. Шум возникал в тамбуре, с той стороны, где располагалось купе проводника, и увлекаемый бешеной пляской оконных рам, уносился в направлении по ходу поезда.

— Прекратить! — истошно кричал проводник.

Он бегал по вытоптанным дорожкам коридора с искаженной от боли физиономией. Как выяснилось позже, в тот момент, когда у нас со стола упал мраморный бюст, взорвался бачок с кипятком при входе в вагон. И волна горячей воды окатила готовившего для полуночников чай проводника. Однако на этом чертовщина в поезде не закончилась. Матвея Моисеевича, пытавшегося нащупать закатившийся в угол бюст, вдруг с чудовищной силой подкинуло вверх. В этот момент Синицына, рванувшегося к Кацеву на помощь, сбило с ног верхней полкой, сорвавшейся со стопоров невероятным способом. Ударившись о пластиковое покрытие стен, лейтенант на добрых десять минут потерял сознание. Невидимая сила выволокла Матвея Моисеевича в коридор и стукнула его о противоположную стену. Оконная рама за его головой ушла вниз и невидимка наполовину вытолкнул очумевшего Кацева из вагона. Несчастный медиум хрипел, судорожно двигая посиневшими губами. На его шее обозначились глубокие выемки, как если бы чья-то рука с силой сжимала его глотку. Я, будто завороженный, перевел свой взгляд с отдающего концы медиума на одноухую статуэтку вождя пролетариата. Мне показалось, что его крупные губы разошлись в зловещей улыбке. Словно в трансе, мотая головой из сторону в сторону и совершенно не отдавая себе отчета в том, что делаю, я со всей дури пнул по этой отвратительной личине. Боль в большом пальце заставила меня вскрикнуть. Но сквозь проступившие слезы я успел увидеть, как, ударившись о металлическую опору откидного столика, произведение «искусства» безымянного мастера разлетелось на добрую дюжину осколков. В следующее мгновенье умопомрачительная свистопляска в пассажирском поезде прекратилась.