Шоколадные деньги - Эшли Прентис Нортон

Сентябрь 1991

Мне двадцать шесть лет, и я все еще живу в Нью-Йорке. «Шоколадные деньги» наконец полностью мои. Я купила себе квартиру на Восточной Семьдесят второй стрит – с двумя каминами, встроенными шкафами и гардеробной. Наняла профессионального декоратора. Я выбрала приглушенную гамму и, невзирая на стоимость, получившийся результат не нарочито показушный, а скорее сдержанный. Я анонимно пожертвовала двести тысяч долларов Кардиссу на премию за самую бесстрашную прозу. Невзирая на тот факт, что меня отчислили, любой оставшийся во мне гнев превратился в сентиментальность и уважение к тому, чему там учат.

Правда в том, что мне страшно тратить «шоколадные деньги». Я хочу нормальной жизни, если таковая вообще существует. Я не хочу влиться в племя самодовольных немногих, кто ничего не делает, только развлекается и ходит за покупками. Разумеется, в отличие от Чикаго, в Нью-Йорке большие состояния не вызывают такого ажиотажа. Довольно часто я вижу на достопримечательностях фамилии детей, с которыми училась в Кардиссе: центр Рокфеллера, Коллекция Фрика, крыло Сэклера в Метрополитен, – иногда даже на таких повседневных продуктах, как кетчуп «Хайнц». Почему-то я никогда не замечала, что в Кардиссе не я одна была из состоятельной семьи. У меня возникает идея разыскать этих детей и создать своего рода группу поддержки, чтобы всем вместе понять, как справляться с такими деньгами. Но в глубине души я знаю, что страх денег не реальная проблема, а просто невроз, какой встречается у некоторых людей, и я забрасываю этот проект.

Я работаю в литературном журнале «Блю-Си-пресс» и зарабатываю шестнадцать тысяч в год. Эту работу я получила исключительно благодаря моим оценкам в колледже и диплому по английской литературе. До журнала я нигде не работала, и рекомендаций у меня нет. Мне хочется «сойти за свою», поэтому я принимаю скудные чеки и делаю вид, будто только благодаря им удается перебиться до конца месяца. Правда в том, что я иногда забываю их в карманах, или на дне рюкзака, или даже не удосуживаюсь на них посмотреть. Я всегда ношу драные джинсы или одежду из секонд-хендов. А еще конверсы, как Лукас. Они – само совершенство, они как будто напрочь отрицают саму мысль о том, что некогда я соприкасалась с миром высокой моды.

Однажды во время перерыва на ланч я иду по Мэдисон-авеню, рассматриваю витрины магазинов. Внутрь я никогда не захожу, но платья на манекенах напоминают мне о Бэбс. Я отмечаю те платья, которые она купила бы, и те, которые высмеяла бы. Это мой способ почувствовать, что она не ушла раз и навсегда, а просто где-то в долгом путешествии. Я знаю, она велела бы мне: «Да зайди же внутрь, мать твою, и купи себе настоящую одежду». Сказала бы, что моя задрипанная одежонка «сущий позор». Но учитывая, как я одета, ни одна продавщица не подойдет ко мне с предложением помощи, и это защищает меня от искушения уподобиться Бэбс и позволяет цепляться за мысль, что теперь я самостоятельная личность. Могу одеваться, как захочу.

Вот этим я и занята, когда кто-то окликает меня по имени. Я медлю, прежде чем обернуться. Это писатель, чью рукопись в «Блю-Си-пресс» отвергли? Парень из Уильямса, который принудит меня к неловкому разговору? Я все еще не освоила навык светски болтать о пустяках с людьми моего возраста.

Я медленно поворачиваюсь. Теперь, когда Бэбс больше нет, ситуации редко бывают такими скверными, как я опасаюсь. Но, увидев, кто меня окликнул, я столбенею. Щеки у меня заливаются краской, как при температуре.

Это Кейп.

Он высокий, он быстро нагоняет меня длинными шагами.

– Привет, Беттина, – говорит он, наклоняясь, чтобы обнять.