Душа - Татьяна Брукс

«Если ты читаешь это письмо, значит, ты все-таки выжил. Жаль. Для всех, а в первую очередь для тебя самого было бы лучше, чтобы ты помер. Ты, наверно, хочешь узнать, почему?

Ну, во-первых, потому что у тебя больше нет жены. Хотя это, может быть, тебя даже обрадует. Но я обещаю, что это будет единственным, что, может быть (видишь, я всё ещё не уверена в этом), тебя обрадует. Я подала на развод, и нас развели за один день, потому что я не желаю жить с убийцей. Тебе может показаться, что ты никого не убивал, а наоборот, хотел спасти. Жаль тебя разочаровывать, но это не так. Пуля, которая прошла через тебя навылет, убила старика. Ты избил его, а когда милиционеры хотели его защитить и выстрелили в тебя, то ты упал на Котило, и они выстрелили ещё раз. Так что, дорогой бывший муженёк, готовься к неприятностям. Тех ментов нет уже. Они тоже умерли. Повесились в тюрьме. Так что доказать, что всё было не так, некому.

Посему прощай. Надеюсь больше тебя никогда не увидеть.

Твоя бывшая жена, которая никогда тебя не любила и верности не соблюдала».

Нет, Надя не прочитала письмо, когда нашла его в почтовом ящике среди газет и журнала «Адвокат». Она не может читать письма, адресованные не ей. Она отнесла его Косте, а он, недолго думая, вскрыл конверт и прочёл.

— Это может быть важная информации в расследовании, которое проводили Богдан и Иван Иванович, и её, возможно, надо срочно кому-то доставить, — объяснял он Наде, на ходу читая письмо. Потом протянул ей.

— На, прочти. Ему нельзя его показывать. Это письмо надо уничтожить.

— Я не могу. Это не мне. Почему уничтожить?

— Да читай ты! — нетерпеливо окрикнул Костя.

Если бы кто-то снимал Надю на камеру, то можно было сделать две совершенно потрясающие фотографии «до» и «после». «До» — озабоченная, но счастливая девушка, красивая и добрая. «После» — до смерти испуганное, ничего не понимающее лицо.

«Господи, что это? Кто это написал? Как же можно такое написать? Это, наверное, какой-то злой ребёнок писал? Столько ошибок… Не может быть, чтобы это написала его жена! Какой ужас! Как она могла? Ведь это же всё неправда! Просто чудовищная ложь!

— Это всё неправда… — пролепетала она.

— Ну почему же всё? Думаю, что то, что она изменяла Богдану, — правда. Ему нельзя это давать читать.

— Но он же не будет тогда знать, что она такая… будет переживать…

— Ага, лучше пусть знает, что ему жена рога наставляла, и думает, что это он убил Иван Ивановича. Это, по-твоему, лучше, да?

— А так получится, что мы его обманываем и… и…

— … и что?

— … и не доверяем!

— Я Богдану доверяю. Я люблю его. Он мой племянник родной, поэтому я прошу тебя: о письме ему ничего не говори, даже не показывай его, а лучше уничтожь. Дай сюда.

— Нет, я спрячу.

Надя спрятала руки с письмом за спину, как это делала в детстве, когда у нее пытались отобрать любимую игрушку.

— Мало ли, пригодится как доказательство его невиновности.

— Да разве кто-то в ней сомневается, в его невиновности?!

— Всё равно… Я не знаю почему, но мне кажется, мы не должны его скрывать… ну, нечестно это, что ли…

— Слушай, что ты знаешь о честности? Говорю же, нельзя ему показывать это письмо. Всё. Точка. Обсуждение исчерпано.

— Хорошо. Я не буду показывать и не скажу, что оно было. Я его спрячу. У себя дома. Там он его никогда не найдёт.

Разговор состоялся в коридоре, но Богдан слышал, что Костя с Надей спорят о чём-то очень напряжённо.

Когда они вошли в палату, он спросил:

— Что у вас там?

— Ничего, — Константин прямо и открыто посмотрел Богдану в глаза. Он уже давно научился врать, например, смертельно больным людям, оставляя им своим обманом надежду. Иногда, чтобы поддержать умирающего человека, приходится сказать, что с ним всё нормально, что у него есть шанс выжить и быть здоровым.

Надя отвернулась. Она врать не умела.

Богдан сделал вид, что поверил Косте, а сам подумал: «Какая же она милая, совсем обманывать не умеет… Ладно, займёмся этим вопросом попозже, когда рядом не будет Кости».

Под чутким руководством врачей и благодаря надлежащему уходу с Надиной стороны Богдан поправлялся удивительно быстро. Уже на второй день он поднялся, на третий — сам ходил по стеночке в туалет, на пятый — стал проситься домой. Его благополучно продержали в больнице ещё десять дней, а затем, выписав больничный лист на две недели и порекомендовав взять профсоюзный отпуск на месяц, с Богом отпустили. Усевшись на переднее сиденье Костиных потёртых временем «жигулей», раненый направился домой на восстановление.