Благодетельница - Елена Модель

Почувствовав, что в ней принимают участие, Вера вдохновилась и, позабыв о всякой осторожности, о том, что хотела произвести хорошее впечатление, поторопилась поделиться своей бедой, которая уже дано утратила остроту, стала привычной и уже не вызывала никаких чувств, кроме досадного, нарастающего с каждым днем недоумения. И вот это жизнь? И это все? И ничего другого не будет?

– Как я должна говорить? – продолжала Вера прерывающимся от быстрой ходьбы голосом. – Меня в этой семье только сын радует, и то лишь потому, что вообще не появляется. Как в восемнадцать лет сбежал из этого сумасшедшего дома, только мы его и видели. До меня слухи доходят, что жив, здоров, работает. А остальные… – Вера махнула рукой. – Одна живет с моим любовником, другая по наркотическим центрам мотается. Я на нее уже плюнула, денег все равно нет всех этих врачей проклятых оплачивать. Я иногда месяцами не знаю, где ее черти носят. Третья живет с наркоманом, весь дом ради него вынесла, а четвертая уже на подходе, того и гляди чего-нибудь отчебучит. Вся в черное выкрасилась, дырок на физиономии понаделала – железки отовсюду торчат. Сатанистов каких-то придумала, идиотка.

Все. Для Берндта это был перебор. Дочку с наркоманом он еще мог переварить, а все остальное явно перехлестывало край его сознания. Он остановился. Вера продолжала бежать, не огладываясь. Берндт смотрел ей в спину, которой нелепое дутое пальто придавало форму шара, и думал, что его симпатий к этой женщине, пожалуй, недостаточно, чтобы взвалить на себя целый воз ее неразрешимых проблем.

– Halt! [14] – крикнул он по-немецки, но Вера поняла и остановилась.

Она стояла, не оборачиваясь, съежившись, как будто ожидая удара.

Берндт хотел сказать, что они друг другу не подходят, что он в жизни ищет покоя, о котором Вера даже понятия не имеет. Как человек практический, Берндт не страдал повышенной чувствительностью, но здесь слова почему-то застряли у него в горле, он не мог произнести их вот так, в спину женщине, которая и без того уже давно перестала сопротивляться ударам судьбы.

– Подожди меня, я за тобой не успел. – Он подошел поближе, взял Веру под руку, отчего ее перекосило – левой рукой женщина как будто висела на высоком неудобном крючке, а правая доставала сумочкой почти до земли. Неловко подпрыгивая и зависая в воздухе, она семенила за сильным большим мужчиной и, несмотря на критические обстоятельства, ощущала что-то похожее на прилив счастья, что-то еще не определенное, но уже закравшееся в ее жизнь. Она чувствовала, что у нее появилась надежда.

Когда они подъехали к дому, Вера вышла из такси и огляделась по сторонам: ей хотелось, чтобы кто-нибудь из соседей увидел, как она заходит в подъезд с иностранцем, но во дворе, как назло, никого не оказалось, даже лавочка, обычно засиженная старухами, была пуста. Вера разочарованно вздохнула и повела своего гостя в дом.

В подъезде было темно и сыро, пахло кошками. Берндт поморщился и пошел вслед за Верой по лестнице наверх. Между вторым и третьим этажом на подоконнике кто-то сидел. Чахлый свет электрической лампочки пробивался сверху и, смешиваясь со светом луны, падающим из окна, обрисовывал причудливым контуром съежившуюся маленькую фигурку. Вера остановилась.

– Ну что, опять весь день в подъезде просидела? – закричала она, воинственно расставив локти в стороны. – Когда ты уже за ум возьмешься? Ты в школе была?

Фигурка не шелохнулась.

– Вот, полюбуйся! – воскликнула Вера. – Моя младшенькая! – В ее тоне было что-то торжествующее, она как будто радовалась, что может предъявить своему спутнику живое доказательство своих бед.

Сидящая на подоконнике девочка нехотя подняла голову, посмотрела на Берндта холодным, пустым взглядом. Берндт отшатнулся: в ее глазах было что-то жуткое. «Наверное, так смотрят висельники за пять минут до казни», – подумал он.

Девочка обхватила руками колени и положила на них голову, она молчала, и это так соответствовало и этому подъезду, и подоконнику, и всему ее облику. Она казалась такой чужой, неуместной в этом мире, как будто только что спустилась с висящей за окном луны.

– Ну, как тебе нравится? – продолжала возмущаться Вера. – Вот так сидит целый день, как истукан, и слова от нее не добьешься!

Берндт понимал, что от него чего-то ждут, каких-то советов, действий, но в подобных делах у него не было никакого опыта, и поэтому он все свое внимание сосредоточил на незнакомом слове – истукан, которое перекатывал в голове из стороны в сторону, пытаясь вникнуть в его потайной смысл.

– Ты скажешь что-нибудь или нет? – вскрикнула Вера и топнула ногой.

– Слейся, – пропела девочка густым низким голосом и повернулась лицом к окну. Многочисленные колечки, висящие у нее в ушах и в носу, тихо звякнули.

Берндт почувствовал, как будто кто-то теплой рукой прикоснулся к его сердцу и тихонько сжал его. Ощущение было незнакомым, его нужно было куда-то определить. Берндт с детства знал, что к людям нужно относиться с сочувствием, что слабым нужно помогать и жалеть их. И он делал все, что мог: посылал деньги во всякие благотворительные организации, качал головой, когда видел по телевизору какую-нибудь несправедливость, но он никогда, никогда не предполагал, что жалость может проникнуть в самое сердце, как инфекция, и что ее можно ощутить вот так – физически.

– Ах, бесполезно, – вздохнула Вера, – пошли. – Она безнадежно махнула рукой и затопала вверх по лестнице. Берндт заметил, как мгновенно отяжелела ее походка, словно на эти женские плечи взвалили тяжелую поклажу.

Он нехотя плелся вслед за этой чужой, в общем-то, ненужной ему женщиной, недовольный собой, недовольный тем, что не решается просто повернуться и уйти, а вместо этого позволяет затягивать себя все глубже и глубже в эту пугающую, непостижимую жизнь.

Вера открыла дверь ключом и впустила гостя в узкую, до отказа заставленную переднюю.

– Раздевайся, – предложила она и принялась разматывать длинный, похожий на веревку шарф.

Берндт стал аккуратно, пуговица за пуговицей, расстегивать пальто. Ему казалось, что любое неловкое движение может разрушить упорядоченный хаос, который царил в этом жилище.

– Ботиночки туда поставь, – Вера указала на тряпку, разложенную перед дверью.

Берндт присел на корточки и нехотя развязал шнурки. Без туфель в чужом доме он чувствовал себя неловко, как будто его обезоружили. Он встал ногами на холодный пол и пошевелил пальцами ног. Вера с нежностью посмотрела на большие и крепкие, как корабли дальнего плавания, ботинки и, взяв Берндта за руку, повела его на кухню.

Кухня оказалась такой же маленькой и тесной, как прихожая. Берндту захотелось в несколько раз сложиться, чтобы не оскорбить своим огромным ростом скромных размеров помещения. Он не без труда втиснулся между столом и крохотным диванчиком и, усевшись, уставился на пухлую, обтянутую пестрой материей лампу, пытаясь вспомнить название этого русского светильника.