Коридоры власти - Чарльз Сноу

— Очень своевременно, не правда ли? — уточнил он у Сэммикинса.

Внезапно, будто сам возмущаясь собственным приглашением, Монти спросил, где мы обедаем. По дороге на Смит-сквер, к его дому (где мне прежде бывать не доводилось), Сэммикинс оживленно болтал, а мы с Кейвом отмалчивались. Интересно, думал я, Кейв пригласил меня и Сэммикинса, потому что одиночество стало ему несносно или имеет сообщить нечто важное?

Высокий, какой-то узкий дом на наши шаги отвечал гулким эхом. Мы прошли в столовую. Я посмотрел в окно. Странный оптический эффект у зимнего воздуха — разрушенная церковь показалась мне сфотографированной в стиле «сепия». Да еще развалины — ни дать ни взять иллюстрация к готическому роману. Правда, сама комната была нарядная, теплая; одну стену украшал Сислей (тополя над водой с солнечными бликами), другую — Никола де Сталь (фрукты на белом блюде).

Я заинтересовался третьим полотном. Кейв смутился — он не знал, кто автор. Кейв прочел книг больше, чем кто-либо из нашего круга, однако изобразительное искусство не воспринимает. Картины покупала его жена; он теперь избегал на них смотреть.

Подали авокадо, холодную курицу, отварной язык, сыр. Кейв ел с жадностью; Сэммикинс выказывал меньший аппетит, зато почти уговорил бутылку рейнвейна. Мы же с Кейвом давно переняли правило начинающих служащих — не пить до вечера.

— Все так вкусно! — воскликнул Сэммикинс. — И зачем только мы киснем на министерских обедах?

Монти Кейв улыбнулся. Пожалуй, с нежностью; не исключено, что с толикой зависти к развязности, на которую сам никогда не решался. И проговорил с набитым ртом, будто между прочим:

— Так у нас что ни день, то повод.

Сказано был в большей степени мне, нежели Сэммикинсу. Я знал: у Кейва ни словечка в простоте, он проницательный, он умнее любого из нас. Вряд ли Кейв станет без умысла небрежничать. А я тем более не стану.

— Ну и как же ваш сегодняшний «повод» — оправдал ожидания?

— В соответствии с планом. Вам ли не знать, Льюис, как оно бывает?

Не скажу, что ответ был резкий, но меня взбесил. Словесный пинг-понг, ей-богу. Я взглянул на Кейва. Подбородок увяз в зыбучей плоти, брови полукруглые, как на детской аппликации, глазки внимательные, злые, неожиданно дерзкие для столь обрюзглого лица и тела.

— Старина Роджер взял за правило острить на заседаниях. И сегодня острил. Весьма удачно; только, кажется, Реджи его юмора не понимает.

Сэммикинс звонко рассмеялся, Кейв скосил на меня хитрый глаз.

— Иногда мне кажется, политическому деятелю не следует увлекаться остротами. А вы что думаете? Я в том смысле, что, когда политик острит напропалую, может сложиться впечатление, что он напуган и просто делает хорошую мину при плохой игре. У вас такого впечатления не складывалось?

— По-вашему, Роджер напуган? — спросил я.

— Ну что вы, с чего бы это? Я, честное слово, не в силах измыслить ситуацию, которая могла бы выбить у Роджера почву из-под ног. А вы?

От этих слов даже Сэммикинс, слушавший далеко не так внимательно, как я, и тот задумался.

Мы все знали: Роджер переживает в политике личный кризис. Кейв на эту тему располагал не меньшим объемом информации, чем остальные. Тогда зачем он намекает на некие обстоятельства явно не политического характера — да еще с такой нарочитой уклончивостью? Он действительно решил, что у Роджера есть и другая причина для беспокойства? Кейв — наблюдательный и подозрительный; подозрительность вполне могла обостриться из-за краха семейных отношений. Вдруг Кейв догадался, что еще один брак в опасности?

— Нет, — ответил я, — не в силах. Разве только дело серьезнее, чем вы нам сказали. Неудивительно, что вы хотите знать, не вынудят ли Роджера к отставке. Ну и вас, конечно, заодно.

— О нет, нет! — поспешно сказал Кейв. Лицо его совершенно изменила улыбка, явившаяся, казалось, откуда-то изнутри. Он мгновенно подавил ее, точно школьник на уроке. — Уверяю вас, нынче утром все прошло против ожиданий гладко. Сам по себе законопроект проблем вызвать не может. Вот разве кто истолкует его не так, как угодно Реджи Коллингвуду.

И добавил:

— Роджер был великолепен. Сегодня ему выпал случай показать, что он лучший среди нас, — вы понимаете, что я имею в виду. Он действительно позволил себе один намек, этак вполголоса; впрочем, скоро, кажется, вовсе о нем забыл — намек, что в определенных обстоятельствах он бы, пожалуй, сделал одно-два публичных заявления. Прозвучало отнюдь не вульгарно, совсем не как угроза уйти в отставку. Ну да мне ли вам объяснять. — Кейв снова улыбнулся. — Я могу и ошибаться, но мне показалось, отдельные наши коллеги суть уловили. — Кейв блеснул глазами и вкрадчиво произнес, будто Сэммикинса рядом не было: — Насколько я помню по тому вечеру в доме Каро, Роджер эту уловку у вас перенял. Как вы думаете, мог он у вас уловку перенять?

Было почти два. Через полчаса продолжится заседание, — значит, Кейву пора выдвигаться. Мы поднялись в гостиную, такую же нарядную, теплую, тоже с коллекцией живописных полотен. Но внимание привлекали не полотна, а большой фотопортрет жены Кейва — кстати, очень удачный. Модель вышла одновременно благороднее и ярче, чем в жизни. Зря Кейв не уберет портрет, только душу растравляет, подумал бы всякий, вглядевшись в это тонкое лицо. Но Кейв так решил. Я представил, как вечером он переступает порог гостиной — и словно напарывается на портрет. Мне стало не по себе; я подумал, Кейв не просто свыкся со своим горем — он без горя теперь и жить не может.

Сэммикинс направился прямо к портрету и с простодушным любопытством, от которого меня передернуло, как и всякого на моем месте передернуло бы, спросил:

— Она не давала о себе знать?

— Только через адвокатов.

— По поводу чего?

— А вы как думаете? — съязвил Кейв.

Сэммикинс развернулся к Кейву и резко, строго сказал:

— Кейв, не тяните кота за хвост. Отпустите ее совсем. Вы сразу вздохнете свободно. Впрочем, вам, похоже, свобода не нужна. Зато нужна вашей жене. А вам ведь ее нужды небезразличны, бедолага вы этакий. И вообще, после официального развода все ваши знакомые перекрестятся.

Наверно, в качестве полкового офицера Сэммикинсу приходилось давать подчиненным подобные советы. Слова его, как ни странно, прозвучали отнюдь не поверхностным поучением этакого ухаря. Во всяком случае, мне было за него не стыдно.

— Полно, ваша ли это забота, — мягко, вроде даже с благодарностью произнес Кейв. Видно, решил на искренность ответить искренностью. Вскоре мы попрощались, и Кейв поехал на Грейт-Джордж-стрит. Мне показалось, он не сыронизировал и в дверях, когда шепнул мне:

— Не волнуйтесь насчет сегодняшнего. Все идет по плану.

Впрочем, и в последней мистификации он тоже не смог себе отказать:

— Только по чьему плану, вот вопрос.