Цена нелюбви - Лайонел Шрайвер

— Франклин, я хочу еще одного ребенка.

Я открыла глаза и заморгала. Я сама себя удивила. Пожалуй, это были мои первые спонтанные слова за последние шесть или семь лет.

Ты резко развернулся. И твой ответ тоже был спонтанным:

— Ты точно шутишь.

Момент не казался подходящим для напоминания о твоих сожалениях по поводу неспортивного поведения Джона Макинроя.

— Я хочу, чтобы мы начали работать над моей беременностью прямо сейчас.

И это было самым странным. Я чувствовала абсолютную уверенность, а не неистовый порыв, свидетельствующий о безумном капризе или отчаянном желании ухватить универсальное лекарство для спасения брака. Это была та самая необузданная решимость, о которой я молилась в период наших длительных дебатов о рождении ребенка и отсутствие которой завело нас на мучительно абстрактные дороги вроде «переворачивания страницы» и «ответа на главный вопрос». Никогда и ни в чем в своей жизни я не испытывала подобной уверенности, и потому так сильно обескуражила меня твоя реакция. Почему ты считал, что требуется какое-то обсуждение?

— Ева, забудь. Тебе сорок четыре. В лучшем случае ты родишь трехголовую лягушку.

— В наше время многие женщины рожают в этом возрасте.

— Вздор! Я думал, что, отправив Кевина в школу на полный день, ты вернешься в НОК! А как же твои великие планы умчаться в Восточную Европу «после гласности»? Стать первой! Опередить «Одинокую планету»?

— Я подумывала о возвращении в НОК. И все еще могу вернуться. Однако работать я могу до конца жизни, а, как правильно и чутко ты только что заметил, только одну вещь я могу сделать в очень короткий срок.

— Поверить не могу. Ты говоришь серьезно! Ты серьезна... серьезна!

—Франклин, почему тебя тошнит от слов: я хочу забеременеть? Разве ты не хочешь, чтобы у Кевина был товарищ для игр?

По правде говоря, я тоже с удовольствием с кем-нибудь играла бы.

— Они называются одноклассники. И родные братья - сестры всегда ненавидят друг друга.

— Только если близки по возрасту. Она будет моложе Кевина как минимум на семь лет.

— Она? — рассердился ты.

Я поморщилась.

— Гипотетически.

— И все это потому, что ты хочешь девочку? Чтобы наряжать ее в платьица? Ева, это на тебя не похоже.

— Да, желание наряжать ее в платьица не в моем стиле. Так что не было причин говорить об этом. Послушай, я понимаю твои сомнения, но я не понимаю, почему возможность моей беременности так тебя злит.

— Разве не ясно?

— Совершенно не ясно. Я думала, тебе очень нравится быть отцом.

— Мне да! Ева, почему ты полагаешь, что, даже если заполучишь эту воображаемую дочь, что-нибудь изменится?

— Я не понимаю. — Притворяться тупицей я научилась у нашего сына. — Почему я должна желать каких-то изменений?

— Что на тебя нашло? Почему после того, как все обернулось, ты хочешь сделать это еще раз?

— Как обернулось? — безучастно спросила я.

Ты быстро взглянул в окно убедиться, что Кевин все еще стучит по привязанному к столбу мячу, гоняет его то в одну сторону, то в другую. Он любил монотонность.

— Ты никогда не хочешь, чтобы он пошел куда-то с нами, не так ли? Ты всегда пытаешься найти, на кого бы спихнуть его, и развлечься вдвоем, как в те «добрые, старые денечки», как ты их называешь.

— Я не помню, чтобы когда-либо говорила что-то подобное, — холодно возразила я.

— И не надо. Я вижу твое разочарование каждый раз, как предлагаю что-то, куда и Кевин мог бы пойти с нами.

— Это объясняет наши бесчисленные долгие вечера в дорогих ресторанах, пока наш сын тоскует с чужими людьми, — съязвила я.

— Вот видишь? Ты обиделась. А как насчет этого лета? Ты хотела поехать в Перу. Ладно, я не прочь. Но, предполагая, что мы проведем семейные каникулы, я начал прикидывать, сколько миль может проехать в день шестилетний ребенок. Видела бы ты свое лицо, Ева! Ты окаменела. И поскольку Перу включало Кевина, ты потеряла интерес. Ну, извини. Лично я заводил ребенка не для того, чтобы избавляться от него при малейшей возможности.

Я заподозрила, к чему ты клонишь. Я понимала, что в конце концов нам придется обсудить все замалчиваемое до тех пор, но не была готова. Мне не хватало уверенности. Я нуждалась в дополнительных доказательствах, на сбор которых уйдет как минимум девять месяцев.

— Я провожу с ним целый день. Вполне понятно, что мне хочется развеяться больше, чем тебе...

— И я непрерывно слышу, какую страшную жертву ты приносишь.

— Мне жаль, что это так мало значит для тебя.

— Не имеет значения, что это значит для меня. Это должно что-то значить для него.

— Франклин, я не понимаю, к чему...

— И это типично, не правда ли? Ты сидишь дома из-за него, чтобы произвести впечатление на меня. О нем речь просто никогда не идет!

— Почему ты завелся? Я только сказала тебе, что хочу еще одного ребенка. Я хотела, чтобы ты обрадовался или по меньшей мере потихоньку начал свыкаться с этой мыслью.

— Ты придираешься к нему. — Ты бросил еще один осторожный взгляд на площадку с привязанным к шесту мячом, явно собираясь продолжить обвинительную речь. — Ты винишь его во всем плохом, что происходит в этом доме. И в его детском саду. Ты жаловалась на беднягу все шесть лет его жизни. Сначала он плакал слишком много, потом слишком мало. Он изобрел свой собственный язык общения, и это тебя раздражает. Он неправильно играет, то есть играет не так, как играла ты. Он относится к сделанным тобой игрушкам не как к музейным экспонатам. Он не гладит тебя по спине за каждое новое, правильно написанное слово. И поскольку соседи не спешат записаться к нему в друзья, ты считаешь его парией. Я согласен, у него есть одна серьезная психологическая проблема, связанная с приучением к горшку. Ева, в этом нет ничего необычного, но это очень болезненная для ребенка тема, а ты настойчиво интерпретируешь происходящее как какое-то злонамеренное личное сражение между ним и тобой. Я рад, что это вроде закончилось, но, при твоем отношении, не удивляюсь, что это продолжалось так долго. Я делаю все, что в моих силах, чтобы скомпенсировать твою — и мне очень жаль, если я оскорбляю твои чувства, но не знаю, как иначе это назвать, — холодность. Однако ничто не может заменить материнскую любовь, и будь я проклят, если позволю тебе выморозить еще одного моего ребенка.