Моя легендарная девушка - Майк Гейл

Кейт рассмеялась.

— Я очень хорошо понимаю, о чем ты говоришь. Знаешь, мне не нужны были эти три минуты на размышление. Как только ты спросил, я уже знала, что отвечу «да». Одна моя подруга, Бекки, изучает в Кардифе психологию, так она сказала вот такую вещь: когда человеку задают вопрос, то хочет он этого или нет, но в уме отвечает сразу же, а потом все время, которое у него есть на размышление, тратит на то, чтобы убедиться, что он прав. Как только ты меня спросил, я знала, что отвечу «да».

— И что нам делать дальше? — спросил я.

— Попроси меня как следует, — ответила Кейт.

— Что ты имеешь в виду? Встать на колени?

— Да. И давай побыстрее.

— Хорошо. Кейт…

— Ты уже на коленях? — с сомнением спросила Кейт.

Я был поражен, насколько она видела самую мою сущность.

— Почему ты решила, что я не встал на колени?

— А ты встал?

— Нет, но это к делу не относится. — Я рассмеялся. — Ты должна мне доверять. Я твой будущий муж.

— А я — твоя будущая жена, так что берегись. Давай, быстрее.

Я опустился на одно колено.

— Подними взгляд, как будто смотришь на меня, — сказала Кейт.

— Хорошо, я смотрю вверх, — сказал я. Колено начало дрожать. Я сфокусировался на правом верхнем углу шторы. — Я даже изобразил, будто держу тебя за руку. Окажи мне честь и стань моей женой.

— Ага, — сказала Кейт непринужденно. — Теперь моя очередь. Я стою на коленях, протягиваю руки, как будто держу тебя за руки, и смотрю в твое прекрасное лицо. Я люблю тебя, Вилл. Согласен ли ты жениться на мне?

— Я, Вилл, согласен.

Мы рассмеялись.

Повисла долгая пауза, мы оба не знали, что говорить и делать дальше. Кейт не дурачилась, все было по-настоящему, и от этого я был взволнован и счастлив. У меня в крови было столько адреналина, что мне мало было просто шагать по комнате, чтобы его сжечь. Мне хотелось бежать, лучше всего — в Брайтон. На Луну? Да я уже мчался по Млечному пути, и звездная пыль сверкала в моих волосах.

— Нам еще во многом надо разобраться, — сказал я, делая глубокий вдох, чтобы заставить себя дышать спокойнее. — Мне нужно рассказать обо всем родителям и придумать, что я скажу в своей школе. Я знаю, это будет тяжело, но мне кажется, нам лучше больше друг другу сегодня не звонить. Давай подождем, пока я завтра утром не приеду в Брайтон. Я думаю, нам обоим нужно время, чтобы осознать то, что произошло. Кроме того, я боюсь, что мне придет такой огромный счет за телефон, что медовый месяц мы проведем в долговой тюрьме.

— Мне нравится идея провести с тобой неделю в тюрьме, — весело сказала Кейт. Я закрыл глаза, пытаясь запечатлеть очаровательный звук ее голоса в моем сердце. — Но ты, наверное, прав, нам нужно немного успокоиться. Хорошо, уговор, не звоним и не говорим друг с другом, пока ты не приедешь в Брайтон… если не случится чего-то непредвиденного.

— Чего именно?

— Ну, смерть, рождение, пожар, чума, разгневанные родители. — Последовала короткая пауза. — Я люблю тебя, — сказала Кейт на прощание.

— Я тоже тебя люблю.

18:34

Я был так переполнен joie de vivre[101], что мне хотелось рассказать всему миру — да, я, Вильям Келли, циник par excellance[102], нашел свою любовь. В конце концов я все-таки решил не ставить в известность о своей обретенной любви обитателей Арчвея. Вместо этого довольно продолжительное время я неподвижно лежал на кровати, прислушиваясь к биению собственного сердца, пока голод не выманил меня на кухню. Мой ужин состоял из двух ломтей сухого хлеба, потому что ни сил, ни желания «готовить» у меня не было, а остатки «Флоры» ушли на еще один бутерброд с лапшой.

Стопки тетрадей вдоль стены, которые надо было проверить, заставили мою совесть шевельнуться, и я даже подумал, что хоть я и не иду завтра в школу, но некоторые должностные обязанности все-таки стоит выполнить. Но я не стал их выполнять — по правде говоря, это мое желание (проверка тетрадей) имело мало общего с профессиональной гордостью, а просто служило поводом как-нибудь отвертеться от звонка родителям, в частности маме. Но мое новое позитивное отношение к жизни не дало мне себя обмануть — с этим покончено. Я заставил себя успокоиться.

Я был в состоянии рассказать обо всем родителям, брату, бабушке, друзьям, не дрожа от страха в ожидании того, что они мне ответят, потому что наконец-то у меня было нечто, во что я мог верить.

МАМА

— Мама, послушай, — сказал я в точности с той же интонацией, с которой четыре года назад сообщил ей, что Том, играя в футбол, сломал ногу.

— Что случилось, — ахнула она, мгновенно почувствовав серьезность происходящего.

Я прокашлялся, чтобы отсрочить неизбежное.

— Я женюсь.

Мама молчала. Похоже, она отчаянно старалась убедить себя, что я шучу.

— Зачем? На ком? Я ее знаю?

Вопросы. Вопросы. Вопросы. Очень типичная для мамы реакция. Когда она сталкивалась с проблемой, то инстинктивно начинала допрашивать виновника до тех пор, пока не узнавала больше, чем знал он сам. Это было вроде телевикторины, только наоборот: темой она выбрала мою личную жизнь, но вопросы задавала сама, а мне приходилось на них отвечать. Ощущение было странное.

Я рассказал ей все с начала до конца. Она слушала внимательно, но было очевидно, что история кажется ей бессмысленной. В ее мире такого просто не могло быть.

Первое, что сказала мама, было:

— Вилл, а Вилл, ну в чем дело? Она от тебя не… — Я понимал, что она не закончит предложения. Я подумал, не договорить ли за нее, просто шутки ради, но я боялся, что само это слово, произнесенное вслух, шокирует ее до сердечного приступа, если не до смерти.

Я ее успокоил.

— Ты пока не станешь бабушкой. Ты будешь только свекровью. — Она вздохнула с облегчением. — Все совсем не так. Это любовь. Я люблю ее больше всех на свете.

— Но как же твоя работа? — она продолжила допрос. — Ты только поступил на службу. Разве в школе не будут против, что ты вот так запросто помчишься в Брайтон? — И это тоже было очень характерно для мамы. Практические соображения всегда стояли у нее во главе списка, а все духовное — в самом конце, сразу после вышитых накидок на унитаз.

Я рассказал ей, как собираюсь поступить с работой. Произнося это вслух, я почувствовал, насколько мои «планы» зыбки и необдуманны, но это не могло остановить меня, я был полон решимости претворить их в жизнь. Я снова рассказал ей о Кейт: что ее смех, как летнее солнце, дыхание — как легкий бриз в погожий денек, и, самое главное, как искренне я уверен, что она восхищается мной. Маму это не тронуло.