Зелень. Трава. Благодать - Шон Макбрайд

Мистер Джеймс, в этих делах мужик тертый, только беззвучно смеется в ответ.

— Понимаю, — говорит он. — К тому же мне сейчас не до того. А у них там все по-взрослому или как? А то как было бы хорошо в один день сразу от двух нахлебников избавиться.

Теперь моя очередь смеяться. Мистер Джеймс мне нравится.

— Боюсь, не выйдет. У него же на лице написано: «Вечный маменькин сынок», — говорю я.

— Клянусь, я скорее сам его пристрелю, Генри, — говорит он.

— Лучше уж сразу, сейчас, а то потом некогда будет, да и жалко станет, — советую я ему.

— Ладно уж, пусть до завтра побегает, — смеется он мне в ответ. — Рад, что вид у тебя бодрее, чем вчера вечером.

— Да уж, — говорю я.

— С теми ребятами все в порядке, — добавляет он. — Всех уже отпустили домой.

— Я слышал.

— Но сам лучше пока держись подальше от спортплощадки, хорошо?

— Да, конечно, — говорю я.

— А Гарри там что — нацепил костюм для аэробики? — с изумлением в голосе интересуется он.

— Да хрен его знает, лучше сами у него спросите, — советую ему я.

Мистер Джеймс опускает боковое стекло с пассажирской стороны.

— Йоу, Гарри, — окликает он его. — Что это на тебе такое? Костюм для аэробики?

— Йоу, Роб, — отзывается Гарри. — Нет.

— А похоже. Ладно, ребята, увидимся на свадьбе. Да, и еще, кстати, когда Арчи раскроит себе череп об асфальт, скажите диспетчеру, чтобы вызывал не меня, а «скорую помощь». Хочу успеть чего-нибудь перекусить перед свадьбой дочери.

И с этими словами уезжает. Если последнее замечание и имело своей целью как-то нас вразумить, то мы все равно благополучно его прохлопали: не успевает машина скрыться за углом, как у нас уже снова готов трамплин. Буквально сразу же все снова бросаются по своим местам. Гарри и Арчи отступают назад, разворачиваются и летят в атаку. На этот раз безо всяких помех. Арчи глядит сверху на приближающийся трамплин, как пилот бомбардировщика, готовый обрушить тонны металла и взрывчатки на голову аятоллы Хомейни. Он вот-вот взлетит с трамплина со скоростью 100 миль в час, шутя перемахнет через солнце и покажет всем этим ходячим хлюпикам внизу, у кого здесь в квартале самое крепкое очко.

Шлеп. Бац.

В жизни не всегда все бывает по справедливости. Иногда плохие торжествуют, а хорошие незаслуженно несут наказание. Не знаю, как там у вас, у заблудших и одураченных идолопоклонников, а нам, католикам, Папа Римский ясно объяснил, что придет Судный день, и тут-то Большой Мальчик все дерьмо у нас из жопы огнеметом и повыжжет. Однако до той поры всем все, как правило, сходит с рук, даже если кажется, что так быть не должно. Вот, например, как сейчас, когда мы с Гарри на пару незаслуженно страдаем от побоев отца С. Томаса Альминде, OSFS, в церковной ризнице. Мы прибежали сюда из дома, нацепив стихари прямо поверх школьной формы. В таком виде, и никак иначе, любой церковный служка обязан являться в храм даже летом. На пороге мы оба споткнулись и со звучным грохотом полетели на пол друг через друга, чуть животы не надорвав от хохота. Стеклянная дверь с силой захлопнулась за нами, отчего тут же разбилась вдребезги. Святой отец, который в это время был занят тем, что наставлял на путь истинный одну хорошенькую разведенную мамашу с великолепным бюстом, посчитал, что в данном случае без физического наказания никак не обойтись. Тут уж ничего не попишешь: воротничок священника, равно как и полицейский значок, — отличный аргумент в пользу узаконенного права давать волю рукам. Поскольку я меньше и легче, чем Гарри, святой отец поднимает меня в воздух, ухватив за волосы. Слезы из глаз так и брызжут, единственное, чего мне сейчас хочется, — это порвать ему глотку за то, что он, бля, творит с моей прической, но все же приходится стиснув зубы молчать. Со священником такое не прокатит. Лучшее, что можно сделать в этой ситуации, — крепиться и не подавать виду, что тебе больно. В этом смысле Гарри сейчас особенно тяжело: он, как телка, ревет, а святой отец тем временем знай себе навешивает ему подзатыльник за подзатыльником ладонью со здоровым перстнем, повернутым камнем вовнутрь.

— Сколько можно повторять, что церковный служка должен вышагивать со смиренным достоинством? — вопрошает он.

Но вот побои закончились, и теперь святой отец держит нас обоих, обхватив за плечи. Гарри постепенно прекращает хныкать.

— Оставьте волосы как есть, мистер Тухи, — говорит мне отец Альминде. — Ваше тщеславие — не что иное, как признак слабости духа.

— Да, святой отец, — отвечаю я.

— Я имел в виду, мистер Тухи, прекратите начесываться.

— Всего одну секунду, святой отец, — говорю я, — еще только по разу с каждой стороны.

— Я сказал, уберите расческу сейчас же, — приказывает он.

— Святой отец, да я все, все уже, — торопливо говорю я.

— И это двое моих лучших служек, — сокрушается святой отец. — Дверь разбили, в ризницу ворвались, просто не служки, а черти какие-то. Никогда больше так меня не разочаровывайте. Мое сердце этого просто не вынесет.

— Не будем, святой отец, — хором отвечаем ему мы.

— Хорошо. Остается надеяться на вашу искренность. О вас я лучшего мнения, чем о большинстве этих животных вокруг. Тут волей-неволей начнешь себя чувствовать не духовным пастырем, а директором зоопарка.

— Но зато каким хорошим, святой отец, — вставляет Гарри.

— Не пытайтесь выставить меня дураком, Карран. Это всего лишь горький сарказм, и только.

— Аминь, — говорю я. Упс.

— Извините, я не расслышал: что вы секунду назад сказали, мистер Тухи? — переспрашивает святой отец.

— Простите, святой отец. А что я такого сказал? — спрашиваю я и непонимающе моргаю.

— Мне показалось, вы сказали «аминь», — не отступает он.

— Ах, вы об этом. Да, и впрямь сказал. Просто в тот момент я молился про себя. Должно быть, случайно вслух вырвалось.

В ответ святой отец хмурит брови. Он крайне раздосадован и осознает свое поражение: ему ничего другого не остается, кроме как поверить мне на слово. Ведь монашки да священники только и делают, что все время талдычат нам о том, что нужно про себя непрерывно молиться. С какой же тогда, спрашивается, стати мне не молиться именно в тот момент?

— Как там у Стивена? — спрашивает он.

— Думаю, все как обычно, — говорю я.

— Ты ведь не сказал отцу про то, что мы иногда с ним беседуем?

— Нет, не сказал.

— И про то, что мы иногда беседуем с твоей мамой, надеюсь, тоже не сказал?

— Нет, святой отец.

— Вот и хорошо. Они оба возмущаются поведением твоего папаши. А ты сам что думаешь по этому поводу?

— Я не знаю, святой отец. — Мое дыхание учащается: что-то, по-моему, стало душновато.