Прощай, Атлантида! - Владимир Шибаев

– Это да… – растерялся майор. – И как еще новые кормильцы на это поглядят… Но до выяснения, утро вечера мудренее. Вот чего, Зыриков. Я по его поводу еще должен звякнуть, тут после вчерашнего, и вообще… козыри по новой сдались, изменились, дамы королей бьют… Ситуация в подвеске. Ну мы по инстанции-то по делу передадим… Тьфу ты, не об том я.

– А, может, его товось, – предложил Хорьков, дергая ладонью по шее и указывая на обмоток шнура бывшей люстры. – Как будто он там испокон висит, будто сам от противозаконной любви к старухе… – но замолчал под взглядом майора.

– Покамест так, – строго прервал всех старший начальник. – на комнату совершен налет, это ясно. – Он поглядел на Полозкова. – С использованием подсадной женщины. Печать с двери сдернута. Завтра пальцы будем снимать. Я покамест Вас, гражданин Полозков, как знакомого многих известных, не задерживаю, но оставляю на сохранность в указанном помещении до прояснения. До Вашего выяснения, с полным набором удобств, – и он ткнул в комнату рукой. – Глядите, смеркается. Ты, старшина, ночью его вместо пса стереги, как жену чужую, понял? Опечатаем, закроем на ключик, два стула приставлю и ночуй, береги возможного ответчика. Сапоги можешь сдернуть, – глянул он на кривые ноги помощника. – Портянки бы постирал, что ли.

– Полощеные, – смутился служака. – Еще к рождеству.

– Не слишком ли строго, товарищ майор, – вяло спросил Зыриков. – А то хватаем, потом отпускаем, и нам население разное говорит…

– Строгости Вас, лейтенант, что-то мало учили, – оборвал подчиненного Чумачемко. – Ночюй, пока сны лезут, – бросил он географу, и компания вышла.

Шаги стали удаляться, но потом Полозков услышал, как завозили стульями, тихо скрипнули вновь сапоги, шаркнули ботинки и шепот.

– Сами, чай, не дети, – громко успокоил начальника старшина в полный голос. – Хорькова зови, мараться не будем.

Вот и нашел умаявшийся Полозков приют и, возможно, ночлег в бывшей почивальне старушки Аркадии Самсоновны Двоепольской. Вечерний свет поглядел из окна на географа и глухую темноту бабкиной комнатки. Веревкой висельника шевелилась тень обрезанного шнура люстры на полотне серого потолка. Полозков, дважды споткнувшись о следы погрома, тихо уселся посередине комнатенки. Шарить по развороченным шкафикам в поисках огня или, хотя бы, кресала не хотелось. Тут очень вовремя услужливая память выволокла перед географом две бесплотные, в слабо очерченных форменках и даже без погон тени, которые быстренько подсказали Арсению выход.

– Брось, брось курево, воняет, как с трупа, – пробурчала в тихий вечер одна.

– Это не курево, это… находка… – глухим эхом ответила вторая тень и, свернувшись затушенной цигаркой, упорхнула в угол.

" Точно, туда и швырнул спички" – догадался Арсений и на четвереньках пополз в угол, и успешно треснулся лбом о доверчиво раскрытую дверцу старенького шкафа. Но через секунду нащупал коробок, и спасительная спичка дважды вспыхнула и дважды обожгла пальцы. Теперь, уже почти зрячим, он пробрался в другой угол, где совсем недавно серебряной ризой тлела икона и поводил пальцами в ее бывшем гнездовье, ощущая нежность паутины. Свечка лежала на полке. Тусклый огонек, зажженный Полозковым, дополнил картину разгрома.

Арсений осмотрел плотно запертую в упрямый косяк дубовую старушкину дверь, невесть как попавшую в потресканную пятиэтажку, потом и переворошенное и вздыбленное алчными искателями ложе, на котором ночевать, конечно, не решился. Поставил свечку в щербатое блюдце и кинул возле кровати, подравняв паркет, какой-то половичок, старое вывалившееся из шкафа замусоленное пальто и подошел, в надежде отыскать что-нибудь под голову, к шкафику.

Деревянные ящики были выдернуты, частью и выпотрошены, на полу внизу валялись катушки и шпильки, разбитое зеркало, и сияло пуговичное многоцветье. Арсений подергал тугие выдвижные ящички и тут рука его замерла на одном, скользящем по полозьям легче и вольнее, как будто от многолетней дрессировки. А в ящичке, переворошенном, но полном, покоились совершенно ненужные пожилому женскому лицу вещи – абсолютно старинный мужской бритвенный прибор, сохлый помазок и огрызки серого мыла в допотопной треснувшей мыльнице. Ящик был нижний в ряду. Арсений аккуратно выдвинул его и попытался вытянуть вовсе наружу. Сначала не получилось, но потом, как то приподняв и накренив, его удалось извлечь из гнезда. Пугаясь мелких домовых жильцов и разъяренных насекомых, Сеня аккуратно погрузил в гнездовье ладонь, и пальцы встретили теплую плотную бумажную ткань.

При тусклом, плавающем свете свечи перед глазами проходчика лежала фотография мужчины и тонкая узкая тетрадь, почти заполненная каллиграфическим летящим почерком владелицы. Почти этого, во всяком случае похожего географ уже видел в углу одной фотографии, да и, кажется, наяву тоже.

Арсений пододвинул свечу, рухнул на твердое, как застывающий бетон, ложе и, уговорив свою совесть немного смежить веки, полистал, старась вникать только в даты, тонкую, растрепанную по краям тетрадь. Это был старушкин дневник. Но, кажется, это уже не могло никого интересовать.

Дневник открывался 1946 годом и записью " Кеша уехал надолго. Жизнь моя почти остановилась. Интересно, есть ли в Китае женщины?"

Последняя запись была сделана совсем недавно: " Сын, что будет, если вместе со мной в беспамятство опустятся все наши с папой мечты, и то, что он жил ради будущего тебя и так и не свиделся с тобой. Я ненавижу себя, что вы такие разные".

Даты мелькали в дневничке с большими, с годы, проранами и разрывами. Большая его часть была испещрена письменами именно раннего периода. Мелькнула, даже, какая-то страничка, может быть вшитая, плотной бумаги, с жуками иероглифов чуждого письма. Тут вдруг выскочили совсем чудные две записи. Арсений поразился, это были не буквы. Это оказались оставленные когда-то помадой множественные криво и косо наложенные на страницу поцелуи. Под следами губ висела запись:

" Кеша вернулся!!! 24.10.52 "

Но тут же, ниже, зияла запись: " Кешу забрали 13.11.52"

Следующее сообщение молодая тогда старушка оставила лишь семь лет спустя. Арсений закрыл дневничок, устроил его на прежнее место, аккуратно вдвинув ящик, потушил свечу и уложил голову на выдуманную им подушку, свернутую в рулон и сунутую в несвежую наволочку кучку перекрученных разноцветных мотков шерсти. У верхнего края окна, из-под рамы выползла ущербная тускло-желтая луна и посеребрила пыль на паркете. Географ закрыл глаза.

А когда открыл, увидел старушку, но довольно молодую, с разглаженными морщинами и сияющим лицом, тонкую и стройную, укутанную в меняющиеся лунные покровы, которые скользили свободно и не мешали явлению тихо двигаться, свободно вздевать стройные руки-лучи и даже говорить.

" Что ж ты, Полозков, залез в чужую книгу. Мало тебе своих?" – спросила молодая старухиным голосом. И обратила на географа тоже закрытые глаза.

– Так принято, нашел – поглядел хоть, а вдруг судьба, – нашелся любитель старых строк.

" Судьбу не ищут и не находят. Ее или делают, или она сама настигает тебя. Средь шумного балагана. Единственное достоинство ковыляющего по каждодневным кочкам и ухабам – не разминуться. Ты хоть не зря меня повстречал?"