Человек случайностей - Айрис Мердок

Белый апокалиптический свет расщеплялся перед глазами Гарса, где-то были слезы, его слезы. Он подумал: вот что означает видеть перед собой смерть. Он вспомнил темную нью-йоркскую улицу, крик «Помогите!», тело, тяжело опадающее в сточную канаву, и себя, уходящего, уходящего. То был текст, написанный маленькими буквами. А сейчас – безжалостно высвеченная больничная палата, рука миссис Монкли, стискивающая его руку, ее нескончаемый плач, ее губы, мокрые от слез, – текст, написанный большими буквами. Вот оно, красноречие временно отсутствующего Бога. Но способен ли он прочитать, и вообще имело ли смысл читать?

Есть какие-то связи, но в силах ли он постичь их? Раз ребенок может выбежать на дорогу и погибнуть, то надо знать, как жить, чтобы этого не случилось. Существуют связи в мире, тайная логика, необходимая, как необходима математическая система. Возможно, для Бога эти связи и есть математическая система, магнетизм которой, обусловленный высшей необходимостью, приводит к тому, что прикосновение места и времени ощущается как волнение, как страсть. Иногда он распознавал это прикосновение и содрогался от его ужасной неотвратимости, понимая в то же время, что не сможет ему противиться. Так выглядит извечное предназначение. Эти смерти – просто знаки, может быть, даже несущественные. Они не представляют собой ни начала, ни конца. Перед ним простирается сама система. А в нем самом – везде одинаковая обжигающая необходимость. Но этот опаляющий мрак может ли быть для него чем-то большим, чем обыкновенным познанием? Может быть, так выглядит бездна, в которую его столкнули? Одинаково ли выглядит бездна для всех людей? Познание чего-то непонятного неразделимо смешано с иллюзией. Даже слова, изношенные до последней степени, сохраняют эту мглистость, тепло, без которого бедное человеческое существо, наверное, не сможет жить. Ибо чем будет действие без них и можно ли и дальше брести во мраке, когда утерян смысл? Абсолютное противоречие находится, наверное, в самом центре, но, несмотря на это, система существует, существует эта потаенная логика, единственная логика, единственный смысл.

* * *

Мэвис сидела расслабившись в огромном кресле. Уже стемнело. Мэтью со стаканом виски в руке тоже сидел в кресле, наклонившись к ней. Горела только одна лампа. Они не касались друг друга. Не было необходимости. Это еще придет. Страсть и счастье соединят тела.

Говорили ни о чем и к большему не стремились. Говорили наобум, с большими паузами. Все необходимое уже сказано. Теперь можно говорить все, что душе угодно, ведь перед ними бескрайний спокойный простор времени. Мэтью расстегнул пиджак. Сейчас как никогда прежде ему было хорошо в собственном теле. Мэвис чуть коснулась его запястья, и он почувствовал себя просветленным и чистым, словно окруженный золотистым контуром, он слегка возвысился над повседневным миром; а желание, хотя уже сладостно реальное, еще терпеливо ждало своего часа.

Мэвис сидела, откинувшись на спинку кресла, сбросив туфли, расстегнув несколько пуговиц сверху, медленно водя рукой по шее и груди; и он видел в ней идеальное соответствие своим чувствам.

– Вот так, – говорила Мэвис, – я просто не знаю, что для Дорины лучше. Боюсь совершить какую-то непоправимую ошибку. Тут есть такой тонкий узелок, который только она может распутать. Разрезать нельзя. Иногда мне кажется, что она хочет, чтобы я подтолкнула ее к поступку. Но даже если и так, все равно это неразумно. Чем может психоаналитик помочь этому ребенку? Иногда то, что очевидно, как раз и требует самого большого труда. Но психоанализ – слишком грубый инструмент. Дорина видит, она видит.

– Что видит?

– Нечто. Мне кажется иногда, что она видит невидимое. Поднимает брови, я иногда замечаю, словно чему-то удивляется. Ей нужно снова отыскать Остина, они должны сойтись, когда придет подходящий момент. А скоро ли придет, не знаю.

– Ты ставишь задачу, но не даешь решения.

– Правильно поставить задачу – это уже отбросить некоторые неудачные решения.

– В поведении Дорины тебя беспокоит только одна какая-то деталь, или тут целый набор факторов, возможно, друг с другом не связанных? Когда имеешь дело с кем-то, испытывающим такого рода трудности, появляется соблазн все упростить, представить, что есть только один ответ, один выход.

– Не могу сказать. Мне кажется, что-то одно. И я верю, что все решится. Я так хочу… освободить ее, что ли… выпустить на волю, как птичку. В общем, трудно выразить…

– То есть тебе кажется, что она потом сможет… как бы это выразить… спасти… Остина?

– Да. Я верю в это.

– Просто веришь?

– Да. Тут есть что-то религиозное. Чтобы помочь другим людям, надо верить, вера может помочь.

– Возможно. Остину нужна работа. Я пробовал для него найти. И Джордж тоже. Дело непростое. Его возраст и физический недостаток… Ну и слухи, которые вокруг него бродят.

– Знаю.

– Все вместе может сделать наши усилия тщетными.

– И все же надо действовать. Я хочу, чтобы Дорина встретилась с ним, хочу пробудить в ней стремление к встрече. Если хоть какой-то ангел-хранитель печется о нем…

– Да, и он знает об этом, – сказал Мэтью. – Но мне с ней видеться не имеет смысла.

– Это и невозможно.

Их взгляды встретились.

– Если бы только, если бы…

– Что, Мэвис?

– Если бы оказаться вдвоем где-нибудь в совершенно новом месте, мы смогли бы найти счастье!

Мэтью выдержал ее испытующий взгляд.

– Не думаю, что этого достаточно.

– Я знаю. Но бывают минуты, когда любовь так измучивает человека, что, окончательно выбившись из сил, он понимает: тонкий механизм приводит в движение не река, а струйка воды.

Мэтью улыбнулся ей:

– Мне кажется, твоя река и твой механизм здесь…

– Да, да…

– Но я тоже хочу, чтобы… Тебе хотя бы дано умение говорить о любви. Что я могу сделать для Остина? Знаешь, я ведь ради него вернулся.

– Знаю, и очень этому рада, от этого и все остальное становится лучше… здесь…

– Добрая моя!

– Не любовью ли зовется то, что подтолкнуло тебя вернуться к Остину?

– Насколько глубоко имя может пронзить тьму?

– Пусть летит тогда… как огненная стрела…

– Ты сегодня полна загадок.

– Я сегодня полна… поэзии… любви…

– Мэвис, я…

– Я знаю.

– Иди ко мне.

* * *

– Ты прочтешь мой роман? – спросил Норман. – Мне хочется знать твое мнение. Это психологический триллер, получился бы сногсшибательный фильм. Об одном парне, неудачнике, сообразительном, умелом, но невезучем; в пять лет с ним случилось несчастье, отец выбросил его из окна, парнишка сломал челюсть и получил дефект речи, пожизненно; говорить может, но разобрать трудно, всегда людям кажется, что он сказал не то, что сказал; есть сильные куски, но как бы символические, а потом он встречает девушку и… нет, не буду пересказывать, весь интерес пропадет; заканчивается так: он берет ружье, идет в супермаркет и стреляет в толпу, и…