Особые отношения - Дуглас Кеннеди

В палату тут же вбежала сестра Паттерсон.

— Так значит, ты все-таки умеешь разговаривать.

Разумеется, я снова замкнулась и промолчала до конца дня. Разумеется, я не притронулась к ужину. Разумеется, я, как послушная девочка, приняла снотворное и отключилась. Но наутро… я бы не сказала, что проснулась с ясной головой или что вдруг заново родилась, взбодрилась или почувствовала гармонию с миром и самой собой. Наоборот, от таблеток башка была тяжелой и мутной — все то же, уже привычное, ощущение тумана и какой-то странной усталости, даже после одиннадцати асов беспробудного сна Но впервые за все эти дни я была по-настоящему голодна А когда сестра-шотландка привезла завтрак, я сумела хрипло буркнуть одно слово:

— Спасибо.

От неожиданности она даже вздрогнула, но явно обрадовалась:

— На доброе здоровье. Ну как, может, попробуешь поесть?

Я кивнула. Она помогла мне сесть, развернула столик, поставила на него поднос, даже развернула бумажную салфетку, прямо как официантка в ресторане.

— Может, хочешь глоточек чаю? — спросила она.

Я кивнула.

— Подожди минуточку, я сейчас вернусь.

Спустя неделю голодания процесс поедания пищи делом непростым. Но мне удалось запихнуть в себя полтарелки овсяной каши. Это далось мне с трудом, пару раз подступала тошнота. Но я терпела. Потому что, что должна это съесть.

Сестра налила мне чаю и с сияющим видом наблюдала, как я ем. Я подумала, что она, наверное, каждого пациента преодолевшего кризис, воспринимает как личную победу.

— Не старайся доесть все до конца, необязательно, — сказала она, — ты и так сегодня просто умница.

В разгар завтрака проснулась Агнес. Она, как и я, принимала снотворное, так что и ей потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя и осознать, что она здесь делает. Но постепенно мир вставал на место, и она заметила меня с вилкой в руке, склоненную над подносом.

К чести Агнес, она не проронила ни слова. Только кивнула мне, а потом встала и отправилась в туалет. Вернувшись, она подошла к моей кровати:

— Извини за вчерашнее.

— Все нормально, — произнесла я, хотя и с трудом.

— Как прошел завтрак?

Я пожала плечами.

— Я тоже себя так чувствовала после того, как первый раз поела. К тому же здесь кормят такой дрянью…

Мне даже удалось улыбнуться в ответ.

Однако разговор и правда давался мне очень нелегко. Одно-два словца еще удавалось выдавить, но потом горло перехватывало спазмом, и справиться с этим я не могла.

— Расслабься и не волнуйся насчет этого. — Агнес заметила, как я давлюсь, пытаясь заговорить. — Возвращение требует времени.

За обедом я справилась с половиной куриной ножки, с вязкой белой пакостью, именуемой картофельным пюре, а также с порцией вареной морковки химического цвета и пластмассовой на вкус. Но мне было все равно: вот-вот должна была появиться доктор Родейл, и я усиленно старалась произвести хорошее впечатление, чтобы ей доложили о моих успехах.

Она решительным шагом вошла в нашу палату с новым, более любезным, выражением лица.

— Только что получила последние радостные известия о вас, Салли, — заговорила доктор Родейл. — Завтрак и обед. И как я понимаю, вы даже сумели выговорить несколько слов. Как вы чувствуете, сможете сейчас чуть-чуть со мной поговорить?

— Я попробую, — сказала я медленно, потому что слова не сразу приобретали форму.

— Не торопитесь… — Она достала планшет для записей и ручку, которые всегда держала наготове. — Но было бы очень важно узнать…

И она снова, в который уже раз, прошлась по всему списку вопросов. Ответы мои были лаконичными — даже слова я старалась подбирать самые короткие. Но доктор умело подбадривала, задавала наводящие вопросы, и с ее помощью я сумела ответить на все вопросы. А еще мне показалось, что, благодаря своей готовности сотрудничать, я обрела в ее лице союзника. Во всяком случае, закончив опрос, она поздравила меня с «отличными успехами» и подчеркнула, что ее прежний резкий тон был лишь способом пробиться через барьеры, воздвигнутые у меня в голове пресловутой послеродовой депрессией.

— Конечно, перспективы еще не вполне безоблачны, и двигаться к выздоровлению нужно со всей осторожностью. Как, например, насчет свидания с Джеком, вы к нему готовы?

Я замотала головой.

— Вполне понятно, — сказала она. — А в сложившейся и, пожалуй, даже разумно. Вы должны с ним увидеться, когда полностью будете готовы к встрече. И мы все надеемся, что это время уже не за горами.

Потом она объяснила мне, что все происходящее со мной ужасно, но ни в коем случае не уникально. Теперь, когда я уже на пути к terra firma[28], весьма вероятно, что выправить положение удастся с помощью антидепрессантов. Если все сложится хорошо, уже через полтора месяца можно рассчитывать на серьезное улучшение.

Полтора месяца? Здесь?

От доктора Родейл не ускользнуло мое потрясение.

— Знаю, вам кажется, что это чудовищно долго. Но поверьте, я встречала и такие депрессии, когда самая тяжелая фаза тянется месяцами. А вас я хоту обнадежить: если удачно подберем вам антидепрессанты, мы сможем отпустить вас домой, как только вы почувствуете, что готовы.

Вы хотите сказать, когда я решу, что больше не представляю опасности для ребенка и себя самой?

Но как только эта мысль пришла мне в голову, ее оборвала другая: А ну заткнись сейчас же.

— Мне кажется, вы хотите о чем-то спросить, — сказала доктор Родейл. — Есть вопросы?

— Нет, — ответила я, и при звуке моего голоса у нее на лице снова появилось выражение радости.

— Точно нет вопросов?

— Все в порядке, — соврала я.