Муля, кого ты привез? - Виктория Токарева

– Жан-Люк. Я представляю издательство «Фламарион».

Он говорил по-русски с французским акцентом. Было очевидно, что это француз с прекрасным знанием языка.

– Я ваш поклонник, – сказал Жан-Люк.

– Спасибо…

– Вы одна из самых ярких писателей своего поколения.

– Да ладно… – смутилась я.

– Нет, нет, поверьте. Вы сумели услышать месседж своего времени и передать его дальше. Я даже не знаю, как вам это удалось.

Я почти физически почувствовала, как вылезаю из-под пятки Бобович и расту, расту вверх. Жан-Люк вернул мне мой «идеал Я», мое попранное достоинство, и, более того, он меня возвысил. И я парю. И уже посматриваю на других сверху вниз, из-под облаков.

– Я предлагаю вам гонорар сорок тысяч франков, – произнес Жан-Люк.

Мои мозги закипели от счастья.

– А где вы раньше были? – удивилась я.

– Я выжидал. Я всегда так делаю. Выжидаю до последнего дня, а потом удваиваю гонорар.

– Но я завтра улетаю…

– Ваш самолет в четырнадцать часов. Я буду у вас в отеле в девять утра. Мы вместе позавтракаем и подпишем документы.

Сказка… Сон…

Жан-Люк явился ровно в девять утра.

Кровать в моем номере занимала четыре метра, а сам номер – пять метров.

Мы сели на кровать. Больше некуда.

Жан-Люк вытащил из папки документы, которые надо было подписать.

Я подложила под листки жесткую папку Жан-Люка. Подписала договор в двух экземплярах: один ему, другой мне.

История со счастливым концом.

Но ведь я могла согласиться на предложение Бобович и тогда не досталась бы Жан-Люку.

– Вы могли меня упустить, – сказала я.

– Да. Я рисковал. Но кто не рискует, тот не выигрывает. Я недавно перехватил у Бобович знаете кого?

– Откуда же я знаю? – Я вопросительно смотрела на Жан-Люка.

– Михаила Горбачева! – объявил он.

– Боже…

– Они с Бобович договорились на вторник на десять часов утра, а я приехал в восемь утра и удвоил цену, так что, когда Бобович притащилась в отель на своем драндулете, было поздно. Ее тогда чуть не выгнали с работы. Хозяин сказал: «Сосредоточьтесь на другом издательстве».

– Но не выгнали?

– Да. Хозяин дал ей шанс, но предупредил, что, если еще раз случится нечто похожее, она потеряет место. А потерять работу во Франции – не то что в России. У вас в России в советские времена не было такого классового расслоения. А в Париже… ты – как на корабле. Приходится менять палубу, спускаться ближе к трюму. Другое окружение, другая еда, полная потеря статуса. Некоторые стреляются.

Бедная Бобович. Ее сгубила жадность и глупость. Она во второй раз наступила на те же самые грабли.

Тем не менее я должна ей позвонить, поставить в известность. Попрощаться, по крайней мере.

– Вы не могли бы позвонить Бобович? – спросила я.

– Авек плезир, – ответил Жан-Люк, поднимаясь с кровати.

– Вот визитка…

– Я знаю, – отмахнулся он. – Что мы ей скажем?

Можно сказать: «Я от тебя ушла, кто ты такая?» Но зачем мстить? Это мелко.

– Скажите так: Токарева благодарит вас за внимание к ее творчеству. Но у нее переменились планы.

Жан-Люк набрал нужные цифры. Проговорил все, что мы наметили.

– Кто это? – вскричала Бобович. – Кто? Как? С кем я говорю? Назовите имя, имя, имя…

С Бобович была буквально истерика. Она поняла, что придется переходить на другую палубу и уже пора собирать вещи.

– Хотите что-нибудь сказать? – спросил Жан-Люк.

– Передайте оревуар, – ответила я.

Жан-Люк попрощался и снова сел на кровать. Больше сесть было не на что.

Нависла сложная пауза.

Париж. Номер. Кровать четыре метра. Мужчина и женщина.

Глаза у Жан-Люка рыжие, умные, авантюрные.

Когда мужчина умен и талантлив, о внешности забываешь. Но… где-то далеко за нашими спинами металась дура Бобович, мельтешила, мелькала, вскрикивала, будто в нее стреляли.

У русских есть поговорка: «На чужом несчастье счастья не построишь…»

Я вздохнула и поднялась с кровати, ставя точку на своем пребывании в Париже. Скоро самолет, пора собираться. Я не могу уезжать больше чем на десять дней. Я хочу домой.

Оревуар, Каролина Бобович.

Оревуар, Жан-Люк, плеснувший мне в лицо горсть радости.

Оревуар, Париж. Мерси боку.