Миссис По - Линн Каллен

Я была на восьмом месяце беременности, мы жили в Англии, Сэмюэл писал тех, кто принадлежит к сливкам британского общества, и я вдруг поняла, почему ему так охотно позируют дамочки: он ублажал их в постели с тем же энтузиазмом, с которым работал над их портретами. Я обнаружила, что всего лишь одна из многих, хотя, насколько я знаю, единственная, на ком он был женат, – во всяком случае, я надеялась на это ради благополучия моей дочери. Сэмюэл утверждал, будто я так хороша, что он просто обязан был заполучить меня в собственность. Сомнительная честь.

Дочери уже проснулись. После быстрого умывания в тазике они были одеты, закутаны в шали и после завтрака препровождены за стол в гостиной цокольного этажа. Сегодня о школе не могло быть и речи – у Винни болело ухо, а Эллен никак не могла оправиться от простуды.

Элиза отправилась нанести визит приболевшей подруге, младшие дети Бартлеттов были наверху на попечении прислуги. Мистер Бартлетт[17]ушел в свой маленький книжный магазинчик «Астор-хауза», плод его извечной страсти к печатному слову. Уютная комната с низким потолком была полностью в нашем с девочками распоряжении. Из-за общей стены с кухней сюда доносилось какое-то домашнее погромыхивание кастрюль, окна полуподвального помещения так заиндевели, что за ними виднелись лишь смутные очертания брюк и юбок проходящих по тротуару людей. Я взяла экземпляр «Американ Ревью» и раскрыла его на «Вороне», чтоб выполнить свое собственное домашнее задание. Отбивая пальцами ритм, я читала про себя строфу за строфой, а потом пробормотала:

– Какое-то трюкачество. Это же просто игра слов.

Я прочла вслух:

И взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,

Точно всю он душу вылил в этом слове «Никогда»,

И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он,

Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,

Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда».

Ворон молвил: «Никогда».

Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной.

«Верно, был он, – я подумал, – у того, чья жизнь – Беда,

У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье

Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда

В песне вылилось о счастье, что, погибнув навсегда,

Вновь не вспыхнет никогда».[18]

Заметив, что девочки слушают, я остановилась.

– Ты сочиняешь новые стихи? – спросила Винни.

– Нет. Эти стихи написал мистер Эдгар По.

– Прочти нам их целиком!

– Разве тебе не надо работать над своими собственными стихами? – сказала Эллен.

– Надо, – ответила я. – Я скоро начну. Авы возвращайтесь к своей работе. Вы же не хотите, пока не ходите в школу, отстать от других ребят.

Я вернулась к «Ворону» в надежде понять, почему такие несуразные вирши завладели воображением читающей публики, и перешла к следующей строфе:

Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,

Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,

И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной

Отдался душой мятежной: «Это – Ворон, Ворон, да.

Но о чем твердит зловещий этим черным „Никогда“,

Страшным криком „Никогда“».

– Вот-вот! – Ия отбросила журнал.

– Что, мамочка? – спросила Винни.

– Все эти глупые аллитерации – это просто складные, скверные, скудоумные сказочки.

Лицо Эллен стало столь же серьезным, как лицо судьи на заседании.

– Ты хочешь сказать, что это бездарная, бессмысленная, больная болтовня?

Я кивнула.

– Тривиальный, трескучий треп.

Винни вскочила, и ее многочисленные шали всколыхнулись, как бинты мумии.

– Нет! Это серяки злой собаки!

– Не будь такой грубой, Винни, – сказала я.

Девочки переглянулись.

Я нахмурилась.

– Это феерически феноменальные, фетишизированные фекалии.

– Мамочка! – вздохнула Эллен.

– Что это значит? – воскликнула Винни.

Эллен объяснила ей, что к чему, и на стихотворение мистера По пролился целый поток бранных аллитераций. Девочки все еще упражнялись в нестандартных оскорблениях, а я приготовила перо, бумагу и открыла чернильницу: шуточками кошелек не наполнишь.

Мистер Моррис желал получить «нечто свежее. Нечто увлекательное. И мрачное, такое, что заставило бы дам бояться задуть ночью свечу».

Однако попробовали бы вы написать что-то мрачное, когда тут же за столом хихикают две маленьких девочки. Ничего страшного не шло мне в голову, хотя шаткость нашего материального положения сама по себе была по-настоящему пугающим фактором. После того как ушел Сэмюэл, я познала страх нужды. Теперь мне не понаслышке были известны тоска и отчаяние и то, как легко они превращаются в ярость. Но мне не довелось пока лицом к лицу столкнуться с чистой злобой, с темной и жестокой стороной человеческой натуры, привычной к страданиям других людей. Такой опыт необходим, чтоб написать нечто на самом деле леденящее кровь. Он придет ко мне позже.