Сети - Пол А. Тот

По пути домой Холли сказала:

– Не пойдешь больше, да?

– Не знаю. Зачем я тебе нужна?

– Я надеялась, что смогу воскресить прежнюю романтичную Шейлу, ту, которая клюнула бы на белиберду о трех мушкетерах. Ты всегда предпочитала любое другое время тому, в котором сама живешь. В этом смысле, почти как Морис.

– Тогда определенно больше не пойду.

– Так я и знала.

– Ну, раз так, может быть, и пойду.

– М-м-м… – промычала Холли. – Сомневаюсь.

И хотя Шейла догадывалась, что Холли права, она вдруг увидела у себя в руках каталог, врученный инструктором.

Завершив дневной сеанс, Морис пошел в бывшую спальню родителей, побуждаемый тайной Ионы. Может быть, это его отец? Морис знал, что отец никогда не вернулся бы в виде призрака, может быть, даже на галлюцинацию не согласился бы. Мелвин с радостью покинул мир, отбросивший его на последнее место. Тем не менее все напоминало Морису о прошлом, и он чувствовал, что за дверью спальни, возможно, кроется разгадка его появления.

Он туда много лет не заглядывал. Все оставил, как было при смерти отца. Сел на матрас, взял в руки фотографию матери, стоявшую рядом с будильником, еще мигавшим из последних сил истощившейся батарейки.

Рак. Когда ему было двенадцать, мать превратилась в спелую дыню с опухолью. Фактически опухоль уже существовала при рождении Мориса, годами дьявольским образом внедряясь в желудок.

Ее здоровье ухудшалось по процентам. Звеневшая о стакан ложечка, вцепившиеся в стул пальцы, согбенные на ходу плечи – все намекало, что женщина, родившая сына для трона, утрачивает право венчать его на царство. Морис – худенький мальчик, высокий для своих лет, обаятельный и открытый – в ранние годы воображал себя королем. Потом, ошибочно истолковав проявлявшиеся у матери симптомы, решил, что готовится заговор. Явится другой король, узурпатор уже в пути.

Он спросил прямо, мать откинула со лба волосы и пожала плечами:

– У тебя не будет ни брата, ни сестры, если ты это имеешь в виду.

И расплакалась, а Морис выскочил в дверь.

Потом отец объяснил:

– Твоя мама больна, Морис. Мы не знаем…

– …что делать?

Отец кивнул.

– Что же можно сделать? – спросил Морис.

– Сделаем все возможное. Все, что в наших силах.

Вскоре мать по нескольку раз в неделю посещала врачей. После каждого визита из-за дверей спальни слышались не совсем вопросы и не совсем ответы родителей.

Морис решил отстраниться от происходящего, уйти в себя. Время стало тесным, как одежда, из которой он вырос. Кто-то другой распоряжался его жизнью, какой-то другой Морис, двойник. Он держался холодно, точно коп на месте убийства, не чувствуя, как на него надвигающимся из Канады атмосферным фронтом веет отцовская холодность. Двойник явился одетый по-зимнему. Когда Морис вынужден был навестить мать в клинике, двойник милостиво взял дело в свои руки.

– Где ты? – спросила мать.

– Здесь.

– Здесь тебя никогда не бывает.

– Я здесь, – сказал двойник, беря ее за руку.

Оценки в школе снизились. Учителя, зная о состоянии его матери, оставили Мориса в покое. Он сидел на задней парте, над головой реяли бумажные самолетики. Только после школы на занятиях по плаванию что-то усваивал – брасс, баттерфляй, плавание на спине, кроль. В бассейне Морис себя чувствовал невесомым, лишенным нормальных эмоций, глубоко огражденным его глубиной.

Он встретил конец с облегчением, даже с радостью. Она неделю пролежала без сознания. Отец его заставил в последний раз с ней повидаться. Он даже не представлял такой картины – раздутый воздушный шар, надуваемый дуновением смерти, в окружении пыхтевших накачивавших автоматов, шутивших сестер и врачей, что-то пишущих на планшетках. Такая смерть вдребезги расколотила корону, вбив осколки в королевскую глотку.

Она умерла в апреле. Похороны стали для Мориса вихрем картин, вызванных наркотическим опьянением: отец дал ему транквилизатор. К счастью, возраст избавил его от обязанности нести гроб. Люди говорили, что вид у нее прекрасный, задумчивый. Ему хотелось их убить, но двойник прикоснулся к плечу и сказал: «Успокойся. Держись».

Поминки были устроены дома. Морис взбесился – так никогда и не понял, то ли из-за запаха траурных роз, то ли из-за глухой ностальгической болтовни, – метался по дому, гоняясь за изменчивыми ощущениями, сексуальность дергала его за рукав, когда он пробегал мимо девушек, чьи духи кружили ему голову.

Смерть матери вдруг поставила его перед выбором – либо поглоти этот мир, перевари его, либо сам отдавайся ему на съедение, насладись вещами, предметами, телами. Но не раковый ли это мир?

– Что ты делаешь, – потребовал ответа отец, – бегаешь кругом, празднуешь? Радуешься ее смерти? Все считают, что сын меня позорит. И они правы. Иди к себе в комнату.

Его комната, пропитанная запахами сваленной на кровать верхней одежды, сама по себе опьяняла. Теперь он сам был своим лучшим другом, овладев собой полностью.

После ухода гостей отец извинился.

– Знаю, это тяжело, но нельзя нырять в мир фантазий, прикидываясь, будто реальности не существует.

Позже в ту ночь Морис видел отца, прислонившегося к балконным перилам. Он потягивал виски и глядел на небо, словно думал, что покойная жена превратилась в новое созвездие.

Морис слышал, как открылась дверь гаража. Помчался вниз по лестнице, перехватил Шейлу на кухне, застав в тот момент, когда она бросила на стол сумочку.

– Что это? – спросил он, подхватив каталог.

– Пока ты писал, я вместе с Холли ходила на курсы. По фехтованию, если тебе это надо знать. Но больше не пойду.

– По-моему, тебе было б полезно.

– Просто хочешь, чтоб я похудела.

– Я не жалуюсь.

– По-моему, ты всем недоволен.

– Меня не волнует, толстая ты или худая. Увидишь картину…

– Пожалуйста, – сказала она, – я об этом говорить не хочу.

Морис бросил каталог.

– Ну, если больше туда не пойдешь, тогда зачем заказывать полный костюм?

Он вернулся в студию. Набросок уже закончен, скорее выразительный, чем точный по форме. Изображение улыбки, которое, если дело пойдет хорошо, достойно занять место в «Анатомии» Грея: «Особенности улыбки в среднем, пока еще не достигнутом возрасте».

Он бросился дописывать портрет, не совсем понимая, что его толкает – он сам, Шейла или даже Иона, то есть опять же он сам. Замаячил последний предел. Может быть, именно это и хотел сказать Иона. Морису даже пришлось признать, что портрет – больше способ остановить время, чем что-либо другое. Улыбка Шейлы обращена к зимнему югу, и, благодаря Морису, хмурость останется позади.