Под стеклянным колпаком - Сильвия Плат

– Скажу, если смогу, Бадди.

– Как ты думаешь, во мне есть что-то, что сводит женщин с ума?

Я не смогла сдержаться и расхохоталась – возможно, из-за совершенно серьезного вида Бадди и двусмысленности словосочетания «сводить с ума».

– В том смысле, – не унимался Бадди, – что я встречался с Джоан, а потом с тобой, и сначала ты… того… а затем Джоан…

Я подтолкнула крошку от пирожного в капельку темного чая.

«Конечно же, ты в этом не виновата! – прозвучал у меня в ушах голос доктора Нолан. Я тогда зашла к ней поговорить о Джоан, и впервые в ее словах прозвучала злоба. – Никто в этом не виноват. Она сама это сделала». – А потом доктор Нолан рассказала мне, что даже среди больных лучших психиатров случаются самоубийства и кому, как не им, следует нести за это ответственность, но они, напротив, не считают себя ответственными…

– Ты совершенно тут ни при чем, Бадди.

– Ты уверена?

– Абсолютно.

– Ну что ж, – выдохнул Бадди. – Это радует. – И залпом допил чай, словно укрепляющий настой.

– Слышала, ты скоро нас покидаешь.

Я шла в ногу с Валери в небольшой группе больных, за которыми присматривала сестра.

– Если врачи разрешат. У меня завтра собеседование.

Под ногами хрустел утоптанный снег, и отовсюду слышалось мелодичное журчание воды и капе́ль, когда на полуденном солнце подтаивали сосульки и снежный наст, которые к вечеру снова заблестят ледком.

В ярком свете тени исполинских черных сосен отливали лиловым, и я немного прошлась с Валери по знакомому лабиринту расчищенных дорожек между корпусами клиники. Двигавшиеся по соседним дорожкам врачи, сестры и больные словно катились на роликах, поскольку над сугробами мы видели их только выше пояса.

– Собеседования, – фыркнула Валери. – Да они ничего не значат. Если тебя захотят выпустить, то выпустят.

– Надеюсь.

У входа в «Каплан» я попрощалась с Валери, глядя на ее спокойное белоснежное личико, говорившее о том, что с его обладательницей мало что может случиться – плохого или хорошего, и дальше пошла одна, выдыхая облачка пара, заметные даже в напоенном солнцем воздухе. Напоследок Валери весело крикнула мне:

– Пока! Еще увидимся!

«Вот это уж вряд ли», – подумала я.

Но в этом я не была уверена. Совсем не уверена. Откуда мне знать, что когда-нибудь – в колледже, в Европе, где-то, как-то – удушающий стеклянный колпак с его ви́дениями вновь не опустится надо мной?

И разве Бадди не сказал мне, словно в отместку за то, что я откапывала машину, а ему пришлось стоять рядом:

– Интересно, за кого же ты теперь выйдешь замуж, Эстер?

– Что? – спросила я, отбрасывая снег и смаргивая налетевшую кусачую снежную пыль.

– Интересно, за кого же ты теперь выйдешь замуж, Эстер? Теперь, когда ты побывала, – добавил Бадди, обведя рукой холм, сосны и строгие, засыпанные снегом корпуса, возвышавшиеся на фоне холмистого пейзажа, – вот здесь.

И, конечно же, я не знала, кто возьмет меня замуж после того, как я побывала там, где побывала. Я вообще ничего не знала.

– Я получила счет, Ирвин. – Я тихо говорила в трубку телефона-автомата в главном холле административного корпуса клиники. Сначала я заподозрила, что телефонистка на коммутаторе может подслушать наш разговор, но она, и ухом не поведя, продолжала включать и выключать свои маленькие вилки.

– Да, – ответил Ирвин.

– Это счет на двадцать долларов за экстренный прием в определенный декабрьский день и за осмотр неделю спустя.

– Да, – повторил Ирвин.

– В больнице сказали, что переслали счет мне, поскольку высланный тебе счет остался неоплаченным.

– Хорошо, хорошо, я сейчас выпишу чек. Выпишу им чек без указания суммы. – Его голос слегка изменился. – А когда мы с тобой увидимся?

– Ты действительно хочешь знать?

– Очень.

– Никогда, – отрезала я и резко повесила трубку, отчего в ней что-то звякнуло.

Я на минуту задумалась, отправит ли Ирвин чек в больницу после такого завершения разговора, но потом подумала: «Конечно отправит. Он же профессор математики, и ему не захочется, чтобы что-то не сошлось».

У меня вдруг подкосились ноги, но вместе с тем я ощутила облегчение. Голос Ирвина ничего для меня не значил.

Это был первый раз, когда я разговаривала с ним после нашей единственной встречи, и я не без оснований надеялась, что он окажется последним. У Ирвина не было абсолютно никакой возможности связаться со мной, разве что отправиться на квартиру к медсестре Кеннеди, но после смерти Джоан та переехала и исчезла без следа. Я была совершенно свободна.

Родители Джоан пригласили меня на похороны. По словам миссис Джиллинг, я была одной из лучших подруг ее дочери.

– Знаешь, тебе необязательно туда идти, – сказала мне доктор Нолан. – Ты всегда можешь ей написать, что я посоветовала тебе этого не делать.

– Я пойду, – ответила я и пошла, и в течение всей скромной погребальной церемонии ломала голову над тем, с чем же я прощалась.

Стоявший у алтаря гроб едва виднелся из-под осыпавших его белоснежных цветов – черная тень того, чего уже нет. Лица сидевших на церковных скамьях людей казались восковыми в сиянии свечей, а венки из сосновых веток, оставшиеся от Рождества, наполняли холодный воздух поминальным ароматом.

Рядом со мной, словно спелые яблоки, розовели щеки Джоди, а в небольшой группе собравшихся в церкви я заметила лица девушек из колледжа и из моего родного города, знавших Джоан. В переднем ряду сидели, склонив покрытые траурными платками головы, Диди и медсестра Кеннеди.

Чуть дальше, за гробом, цветами, лицами священника и скорбящих, я заметила пологие лужайки нашего городского кладбища, теперь засыпанного толстым слоем снега, из которого, словно потухшие трубы, торчали надгробные памятники.

Там ждал черный провал могилы глубиной почти в два метра, вырубленный в промерзлой земле. Та тень сойдется с этой, и особая, желтоватая земля наших мест залечит нанесенную белизне рану, а еще один снегопад подравняет и сгладит края свежевырытой могилы Джоан.

Я сделала глубокий вдох и прислушалась к знакомому, радостному биению сердца.

Я есть, я есть, я есть.

Врачи проводили свой еженедельный консилиум – старые дела, новые дела, приемы, выписки и собеседования. Бездумно листая потрепанный номер «Нэшнл джиографик» в библиотеке клиники, я ждала своей очереди.

Больные в сопровождении сестер обходили плотно заставленные книгами полки и тихонько переговаривались с библиотекаршей, которая сама лечилась в клинике. Глядя на нее – близорукую, безликую, серую, как старая дева, – я думала, как она могла знать, что поправилась и, в отличие от посетителей, находится в добром здравии.