Счастливая девочка - Нина Шнирман

Она продолжала своим высоким и неприятным голосом рассказывать, как мы должны учиться, а я стала её разглядывать. Она моложе Марии Григорьевны, у неё красивые немножко рыжие волосы, но я никак не могу понять, какое у неё лицо, потому что оно всё время меняется, дёргается, она крутит головой и руки сделает то так, то так. Я опять очень внимательно разглядываю её лицо и вдруг понимаю: у неё капризное, очень капризное лицо. И я понимаю: она мне не нравится — и это очень неприятно, потому что хочется любить свою учительницу!

Дома за обедом я рассказала про неё. Мама задумалась, а Бабушка сказала:

— Ты, деточка, не суди, ведь ты знаешь её только один день.

— Ну и что ж, что один день, — говорю, — я чувствую, что она недобрая и нехорошая!

— Поживём — увидим! — сказала Мама.

Прошло недели две, не больше, на уроке я поднимаю руку — учительница кивает головой, я встаю и говорю:

— Разрешите выйти из класса! — Когда ты хочешь пописать и понимаешь, что до конца урока трудно терпеть, ты поднимаешь руку и говоришь: «Разрешите выйти из класса!» Я часто хочу писать, хотя писаю почти на каждой переменке. Когда в первом классе я поднимала руку и просила разрешения выйти из класса, Мария Григорьевна всегда спокойно говорила мне: «Иди!» Сейчас я стою, смотрю на нашу учительницу, она подпирает голову рукой, второй рукой ковыряет себе щёку, смотрит на потолок и спрашивает:

— Почему ты так часто просишься выйти?

У меня от удивления, наверное, глаза стали, как у Анночки, и я думаю: что мне делать? Сказать, что очень писать хочу? Но ведь это, по-моему, и так все знают. Она смотрит на меня, потом опять на потолок, опять на меня и говорит грубо:

— Иди!

И вот сегодня на третьем уроке мне очень захотелось писать, я поднимаю руку, она смотрит на меня, выпрямляется и перестает дергаться, кивнула головой, я встаю.

— Что тебе? — спрашивает она, и мне вдруг кажется, что она улыбается.

— Разрешите выйти из класса? — говорю как всегда.

— Нет! Не разрешаю! — И я понимаю, что она улыбается. — Мне это надоело! — Она говорит это просто весело. — Садись… Шнирман.

Я прихожу в бешенство, у меня сильно стучит сердце — это «война», думаю, очень нехорошая «война»! Вдруг вспоминаю так много всего… двор… лагерь… Свердловск — и успокоилась, потому что поняла и решилась!

Стою и не сажусь.

— Я кому сказала: садись! — Она перестала смеяться, опять задёргалась и закричала: — Никуда не выйдешь! Будешь до конца урока сидеть! Ну, а уж если опозоришься… — И она опять засмеялась.

Тогда я, глядя ей в глаза, выхожу из-за парты, аккуратно опускаю доску и спокойно выхожу из класса. Иду по коридору, у меня не стучит сердце — я понимаю, что, наверное, теперь всё будет как-то по-другому, но хуже не будет. В уборной открыта большая форточка, оттуда дует прохладный ветер, и мне становится совсем спокойно.

Когда я возвращаюсь в класс, там очень тихо. Учительница красная, дёргается, увидев меня, она кричит:

— Убирайся немедленно! Бери свой портфель и убирайся! Завтра пусть мать придёт в школу! — Я собираю портфель, иду к дверям, и тут она не просто закричала, а заорала: — Ты поняла?!

Я отвечаю громко и понятно:

— Поняла!

Некоторые девочки сидят с опущенными головами. Я выхожу из класса.

Когда я иду по пустому, совсем тихому школьному коридору, я вспоминаю «Маленькую принцессу» и думаю, что Сара Крью обязательно бы попрощалась с этой чертовкой и улыбнулась бы ей по-настоящему, потому что Сара, как сказала Мамочка, никогда не «опускалась до невежливости». Я тоже стараюсь не «опускаться», но это очень трудно! Иногда не получается.

Дома рассказываю всё Мамочке. Бабушка с Анночкой пошли в поликлинику, Ёлка в музыкальной, Папа на работе. Я рада, что мы с Мамой одни, потому что всё это неприятно.

Мамочка слушает, и я чувствую, что она в бешенстве, — так это никто не заметит, но я знаю, что, когда она очень сердится, нос у неё становится тоньше, а ноздри толще.

— Ну что ж, Нинуша, — Мамочка говорит весело, а нос совсем тонкий, — завтра выспишься, все свои дела переделаешь, а я схожу к этой… нервной даме, но начну с директора — ему полезно знать, с кем он работает.

— Мамочка! — Я хохочу. — Ну какая же она «дама»? Она гадкая училка!

— Нинуша! — серьёзно говорит мне Мамочка. — Прошу тебя, не привыкай к этому слову.

— Ты не хочешь, чтобы я «опускалась до невежливости»? — спрашиваю.

— Вот именно! — говорит Мамочка.