Рельефы ночи - Елена Крюкова

Я отодвинулась. Наши глаза, вспыхивая, как лезвия, резали, прокалывали лица друг друга.

— Я знаю, чего вы хотите.

— У тебя что, кто-то умер на войне, что ли?!

Руки его разжались, и я вышла из них, как из чана с горячей водой. Перешла на другую сторону стола. Стояла, смотрела на генерала с другой стороны стола, как через огромную льдину, плывущую в черноте океанской гостиной.

— Да. У меня на войне умерла бабушка. И еще у меня на войне умер любимый человек. На той войне, которую вы сейчас ведете. Три года он писал мне письма оттуда.

— Кто он был? Солдат?

— Военный врач. Хирург. Он спас на войне много жизней.

Генерал внезапно обмяк. Будто опал, осел. Я почувствовала, как силы уходят из него, растекаются… коньяком по паркету. Он сделал шаг, другой. Не ко мне. К креслу.

И утонул в нем, погиб.

Молчал долго, долго.

Потом сказал:

— Простите… Простите. — И через минуту: — Я не должен был привозить вас сюда. Моя мертвая жена…

Я не дала ему договорить. Невидимая рука подтолкнула меня, я выбежала из-за стола, шагнула к креслу — и села к генералу на колени.

Как дочка. И он обнял меня одной рукой, как отец.

— Девочка… Какая же ты молодая, девочка… Как я хочу… жить…

Наши губы опять нашли друг друга, и теперь его губы были теплые, мягкие, горячие, льющиеся, как мед, как вино.

— Я сумасшедшая…

— Да. Ты юродивая. Такие раньше босиком по снегу ходили. Таких… жгли на площадях… а потом считали святыми, поклонялись им в церкви… свечи ставили, акафисты пели… Ты…

Я целовала его и думала про его мертвую жену. Про то, что, возможно, она сейчас видит нас с ним, целующихся в кресле.

* * *

— Васька! Васька Блаженненьки-и-и-ий!.. На копеечку, на!..

— Васюта, ноги не обуты!.. Скажи, басурманы повоюют нас али не-е-ет?!..

— Василий, Божья душа, поведай, сыночка мово выпустят ли из застенка…

Пожар, огромный, как мир, полыхал по Москве. Языками вздымались купола церквей. А огненные крыши домов летели в небо огненными святыми куполами.

Жизнь была огнем. Смерть была огнем.

— Бог есть огонь! — кричал Василий и воздымал руки — два огненных языка, два пылающих взлиза. — Люди, слышите!

Но люди слышали только то, что хотели услышать.

И Красное Солнце огнем возжигало снега. И Красная Луна….

(здесь вырваны страницы, выжжены, черные рваные края бумаги…)

…обнял меня крепче, я стиснула руки…

(вырваны и сожжены страницы…)

…невозможно. Невозможно, ты слышишь?

— Ты остановишь эту войну, — сказала я ему в горячее, как уголь, ухо, обнимая его тяжелое, потное тело руками и ногами.

— Ты дура! Блаженная!

Я подалась навстречу ему. Всем телом вросла в него.

— Ты остановишь.

— А-а! — крикнул он и забился во мне огнем. Так бьется факел в кромешно-темной, чернобревенной избе. — Ты! Юродивая-а-а-а-а!

— Ты отдашь приказ…

— А-а-а! — кричал он, будто его пытали.

— И все остановится. Все. Раз и навсегда.

— М-м-м-м… — простонал он.

— Ты выведешь войска…

— Дура! — крикнул он и уткнулся лбом в мое мокрое пле…

(страницы вырваны и сожжены…)

…языки пламени к ночному небу, и он кричал, кричал надсадно, страшно, неостановимо, высовывая задранную к звездам голову из огня, и поток огня лился у него из горла в широкий Божий мир — так, как алое вино льется из бутыли, — на снег, на крыши домов, на обожженные пожаром купола церквей, на речной зеленый лед, на подводы и телеги, на лодки и расшивы, вмерзшие в заберег, на мохнатые собачьи спины и лапы, на покрытые шапками, укутанные груботкаными платами, голые под низовым речным ветром людские головы:

— И сей огнь спалит вас! Маловерные! Огнь пожрет вас, в пепел обратит! Вы! Бога! Забыли! Вы Его! Наново! Распяли! Вы Его! Всегда! Будете! Распинать!.. Я гласом Бога вам! Глаголил!.. А вы меня!.. Не услыхали!.. Не захотели!.. Не…

Огонь обнял его безумную, мотающуюся главу и залил ему красным безумием орущую глотку. Красная Луна взошла и вспыхнула над кудлатым затылком его. И заплакала, и перекрестилась на казнимого страшной, огненной смертью в толпе красавица…

(нет сожженных, вырванных страниц, и уже никто не узнает Красавицы Имя).