Корпорация - Виктория Беляева

До недавних пор.

И вот – случилось что-то. Не показалось ей, ой, не показалось!… Девять лет понадобилось человеку, чтобы понять, что не все ладно в бьющемся рядом сердце, что эти вот ее прямые, товарищеские взгляды, эта вот ее прохладная улыбка, спокойный голос, ровный тон – не более, чем прикрытие, ширма, за которой такое творится, такие страсти бушуют…

Увидел. Разглядел. Заинтересовался. Поздний ужин вдвоем, когда, вроде бы, и разговоры велись простые и честные – о старых знакомых, о его детях – не так уж прост был и не так уж честен. На мягких-мягких лапах ступая, подкрадываясь, сужая круги, он подбирался к ней, чтоб заглянуть поглубже, проверить – а правда ли? А в самом ли деле, моя дорогая, ты, как и много лет назад, трепещешь и замираешь при звуках моего голоса? Да может ли такое быть? Да не ошибся ли я?

Она видела эти его тайные движения, и они не вызывали в ней понимающей усмешки. Он ведь тоже боялся ошибиться, ведь может же этот несгибаемый человек бояться хоть чего-то!…

И она позволила ему заглянуть в себя. Перестала прятаться. Хочешь увидеть? Смотри! Я как на ладони, я открыта тебе. Если за столько лет не нашлось сил погасить в себе эту тихую и больную любовь – не удастся и дальше. Так стоит ли пытаться? Стоит ли делать вид, что ничего не происходит?

Он все видел и все понял. И теперь остается только ждать его решения…

Словно очнувшись, она остановилась под фонарем, огляделась. Кажется, не так уж далеко от гостиницы. Глянула на часы – без десяти два. Хм… И как она будет выглядеть завтра – невыспавшаяся, с синеватыми тенями вокруг глаз?… В последний раз замерла, глядя на реку.

Два моста – слева и справа – освещенные несильными прожекторами, казалось, висели в темном воздухе. И вдруг случилось что-то – дрогнули, покачнулись гнутые полотнища и медленно поползли вверх. В небывалом синеватом ночном свете разводили мосты.

Директор Правового департамента Тамара Железнова стояла на петербургской набережной, смотрела на вздымающиеся дуги плакала.

* * *

Вечер того же дня. Москва.

Она плакала. Совершенно точно, она плакала!…

Пузатый человек на сцене, страшно шевеля бровями, пел что-то на удивление незамысловатое, даже ему, Малышеву, понятное. Знать бы еще, о чем это он… Нет, неплохо, конечно. Да что там говорить – здорово поет чувак, но чтоб плакать…

Пузан, всемирный любимец-тенор, допел последнее долгое-долгое слов и горестно умолк. Зал взорвался аплодисментами. «Браво» и «Бис» орали так истово, как если бы за собственную жизнь голосовали. Малышеву заложило уши, но он мужественно громыхал ладонями и поглядывал искоса на Настю. В ее глазах все еще стояли слезы, но она улыбалась так светло, что от сердца отлегло – ладно, пусть поплачет, если ей от этого лучше.

Настя, с едва сдерживаемым радостным взвизгом принявшая его приглашение на концерт, сегодня вдруг оказалась в настроении совсем не праздничном. Заехав за ней в задрипанное Перово, он получил на руки совершенно унылую и упавшую духом девицу. Более того – покрасневшие веки недвусмысленно информировали о недавних слезах. На деликатные вопросы Настя лишь виновато мотала головой и бормотала: «Ничего страшного не случилось» – и все извинялась.

Малышев обиделся. Вот тебе и восхищенная благодарность! Он так рассчитывал доставить ей удовольствие, так хотел посмотреть на радостное, оживленное личико, и – на тебе! Страдальчески сведенные брови…

А Настя, не замечая настроения нарядного господина, сердито сопевшего по правую руку, просто сидела и слушала: музыку, голос, саму себя. В который уже раз повторялось это волшебство – теплая волна музыки смывала все обиды и проблемы, вообще все сиюминутное, и ничего не оставалось в ней от прежней Насти Артемьевой, уставшей и вечно торопящейся. То, что не имело отношения к ее телу, но было, собственно, самой Настей, – внутреннее ее существо, именуемое обычно душою, – уходило куда-то, растворялось в целебных потоках и возвращалось с финальными аплодисментами до блеска отмытым, светлым, прозрачным.

Такое было всегда, когда доводилось слушать хороших исполнителей, но сегодня все воспринималось еще острей, еще болезненнее и радостней. Может, дело было в том, что в первый – и в последний, наверное, – раз ей пришлось слушать величайшего из теноров мира. Может, так обострила чувства недавняя ссора – безобразная и некрасивая сцена, из-за которой она едва не отказалась прийти сюда, и только понукания настырной сестры заставили ее унять обиженные слезы, одеться и выйти к сияющему внизу автомобилю. А может, дело было вовсе в чем-то третьем, что имело отношение к сидящему справа белокурому человеку.

Настя покосилась на Малышева. Он не отрываясь смотрел на сцену, и губы его были плотно сжаты. Сладко-сладко, нежно-нежно начинал певец первые такты арии из «Любовного напитка», и Настя под эти звуки остро почувствовала свою вину и легонько тронула ладошкой руку, лежащую на соседнем подлокотнике. Рука вздрогнула, Малышев обернулся.

– Спасибо вам, – шепнула Настя, – Это так чудесно… Спасибо!

Сжатые губы разошлись в улыбке. Он был красив. Впрочем, все вокруг было красиво сейчас для Насти.

… Смеркалось, когда они вышли из Кремлевского дворца.

– Съездим поужинаем? – предложил Малышев.

Он твердо решил держаться намеченного плана. Ужин, вино – и непременно в нумера! Хватит, в самом деле, ходить вокруг да около… О том, что данный сценарий однажды уже провалился, Малышев старался не думать. То тогда, а то теперь. Настя к нему попривыкла, смотрит с доверием, вот и под руку позволила себя взять, не дернувшись…

– Может, прогуляемся лучше? – она подняла к нему личико, белевшее в сумерках.

Малышев вдохнул, выдохнул, мысленно досчитав до восьми:

– Давайте прогуляемся. А потом – ужинать!

Они шли некоторое время молча по аллейке Александровского сада.

– Так что случилось, Настя? На вас лица не было, когда я приехал… – осторожно вернулся Малышев к оставленной теме.

Тут был свой резон. У девушки проблема, ей, скорее всего, требуется помощь – и вот он, рыцарь в сияющих доспехах, спешит на выручку и спасает ее от всех на свете страховых случаев…

Настя молчала.

– Я не просто так спрашиваю, – снова подступил Малышев, – Может быть, я сумею вам помочь? Решу вашу проблему?

Настя вдруг усмехнулась:

– Вот вы-то, Сергей Константинович, точно не поможете.

– Почему это? – он даже остановился.

– Потому что моя проблема, как вы выразились, вы и есть.

Она совершенно не собиралась ничего ему рассказывать. Это было бы предательством. Она не может, не должна жаловаться совершенно чужому человеку на того, кто был и остается главным в ее жизни. Но музыка сделала свое черное дело: ни охоты, ни сил говорить неправду у Насти не осталось.

– Я сегодня поссорилась с человеком. Очень сильно, мы никогда раньше так… Из-за того, что я приняла ваше приглашение.