Русские чернила - Татьяна де Ронэ

Она отвернулась. Он робко положил руку на ее хрупкое плечо, ожидая, что она повернется, бросится ему на грудь и заплачет. Они обнимут друг друга, потом, вне всяких сомнений, займутся любовью, и он будет прощен. Но Мальвина, дернув плечом, сбросила его руку и молча принялась собираться. Она забрала все свои вещи из ванной и аккуратно сложила в боковой карман чемодана. Движения ее были точны, на Николя она ни разу не взглянула.

Когда же она наконец повернулась к нему, на лице ее не читалось ни нежности, ни прощения. Вместо лица была все та же холодная маска, а глаза блеснули такой ненавистью, что он отпрянул.

– Поздно сожалеть, – бросила она, катя за собой чемодан.

Она взяла сумку, сунула туда айфон и накинула на платье жакет.

– Я ухожу. Возьму машину и улечу более ранним рейсом.

– Что? – изумленно спросил он. – Подожди…

– Ты прекрасно меня расслышал, – отчеканила она, держась за ручку двери. – И помни: я ношу твоего ребенка. И у меня есть право на компенсацию. На этот раз речь идет не о «Ролексе». О долгосрочной компенсации. Как матери твоего ребенка. И все будет так, как я хочу. Он родится, и ты на мне женишься. Ты станешь моим мужем. А я стану мадам Николя Кольт. Хочешь ты этого или нет.

Она быстро вышла из номера и хлопнула дверью.

На другой день Николя все время чудились красные глаза Лионеля Дюамеля, и он все еще чувствовал на горле мертвую хватку старческих пальцев. Об этом случае он никому не рассказал. Приведя себя в порядок, он в половине седьмого забрал Гайю из школы и, пока та играла в своей комнате перед приходом Дельфины, занялся приготовлением обеда. Параллельно с обычными делами он сделал два звонка, матери и Эльвире, и обеим задал одни и те же вопросы. Знают ли они, кто такой Алексей? Что им известно о письме, которое он послал Нине? Эмма удивилась и явно не поняла, о чем спрашивал ее сын. Она не помнила такого имени и ничего не знала о письме. «А зачем тебе?» – спросила она. Он ответил, что вспомнил какой-то давний разговор, ничего особенного. С Эльвирой он был более откровенен и сказал, что это дед накануне упомянул имя и письмо. Эльвира очень рассердилась: утром ей позвонила медсестра и сообщила, что состояние Лионеля после визита внука резко ухудшилось. Он вел себя до такой степени агрессивно по отношению к персоналу, что ему вынуждены были увеличить дозу лекарств.

– Это тебе что, игрушки?! – бушевала она по телефону, и Николя ясно представил себе ее мощный, квадратный, как у отца, подбородок.

– Нет, ни имя, ни письмо мне ни о чем не говорят, но, раз уж на то пошло, я запрещаю тебе ходить к деду, не предупредив меня. Но если уж придешь, то больше таких вопросов не задавай, ты же видишь, что это ему противопоказано. Мне плевать, кто такой Алексей и что было в том письме. Мой отец – несчастный слабоумный старик, и он заслуживает того, чтобы спокойно закончить свои дни! Я достаточно ясно излагаю?

Последним, кому он позвонил, был Бризабуа. Чтобы его разыскать, потребовалось время. Они не виделись с того дня, как Бризабуа явился за деньгами в девяносто четвертом, через год после гибели отца. Номер, записанный в адресной книге Теодора Дюамеля, устарел. В справочнике фигурировали разные Бризабуа, но все не те. Наконец он нашел фамилию Бризабуа на «Фейсбуке», и это оказалась дочь Альбера. Николя не помнил, чтобы у того были дети, но, к счастью, она перезвонила сама, сказала, что ее отец работал с неким Теодором Дюамелем в конце восьмидесятых, и переслала его координаты.

Бризабуа согласился встретиться с Николя в кафе на площади Терн. Дождь лил как из ведра, и у Николя сложилось впечатление, что он не переставал идти с того дня, как ему стало известно настоящее имя отца. Рыжая борода Бризабуа поседела, но сам он остался все тем же весельчаком. Они заказали чай и кофе, и Николя сразу приступил к делу. Он протянул Бризабуа отцовское свидетельство о рождении.

– Вы знали, что имя моего отца – Федор Колчин?

Бризабуа кивнул:

– Я видел это имя в официальных бумагах и как-то раз его спросил, но Теодор не любил об этом говорить. Я знал, что он родился в Санкт-Петербурге. Он иногда подписывался именем Колчин, что придавало ему экзотический шарм. Валяй, спрашивай дальше.

– Отец приехал во Францию в шестьдесят первом, грудным младенцем, вместе с матерью. Его усыновил Лионель Дюамель, женившись на моей бабке, Зинаиде Колчиной. Ей было пятнадцать, Лионелю – тридцать. Я все это узнал, когда мне пришлось менять паспорт, по новому закону о гражданстве.

– И теперь ты хочешь больше узнать об отце, так?

– Да. Может, мой вопрос покажется странным, но скажите, чем он занимался? Я имею в виду, где он работал?

Бризабуа с улыбкой погладил бороду:

– Я знал, что ты когда-нибудь задашь этот вопрос.

Николя ткнул пальцем в свидетельство о рождении:

– Я ничего не знаю ни о его настоящем происхождении, ни об обстоятельствах его смерти. Это не праздное любопытство, Альбер. Я, его единственный сын, хочу знать, кем он был. Вы ведь были с ним друзьями, правда?

– Да, мы дружили еще в школьные годы, в лицее Монтеня. Теодор учился не блестяще и в семнадцать лет ушел из лицея. Удивительно, что он женился на круглой отличнице.

– Расскажите мне о его работе. Чем он занимался?

Бризабуа бросил взгляд в сторону площади Терн. Концерт клаксонов, лес зонтиков, и вдали, за завесой дождя, – Триумфальная арка.

– Скажем так: у твоего отца был редкий дар. Он умел расположить к себе людей.

– Что-то вроде «благодетеля», который оказывает деловую поддержку? «Бизнес-ангела»?

– Да нет, гораздо менее официально.

Николя смотрел на него в упор. Минуты тянулись.

– Вы намекаете на наркотики? Или на государственные тайны?

– На наркотики? Нет.

– Значит, мой отец был шпионом?

– Не нравится мне это слово, – сказал Бризабуа, постукивая рукой по столу. – И Теодору оно тоже не нравилось.

– Секретным агентом?

Бризабуа коротко рассмеялся:

– Слушай, Николя, я что, похож на секретного агента?

– Словом, не хотите мне сказать?

Бризабуа по-прежнему улыбался.

Тайна, окружавшая отца, сгущалась. Бризабуа ничего не сказал. Николя осторожно оглядел зал, где они сидели. Вроде бы никто за ними не следил. Может, Бризабуа боится? Да нет, вид у него был спокойный и мирный. Его можно было принять за учителя или за ученого-историка. Люди с такой внешностью неприметны.

Николя подался вперед и перешел на шепот:

– Альбер, а вы не думаете, что отцу перед смертью угрожали? Может, кто-то…

Он говорил очень быстро, не решаясь довести мысль до конца.

– Не думаю ли я, что его убили? – с живостью отозвался Бризабуа. – Нет, не думаю. Но твой отец все время шел на риск, и его не волновало, что у него есть родители, жена, маленький ребенок. Это было сильнее его. Такой уж он уродился.