Классно быть Богом - Тибор Фишер

Как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай. Достаю телефон и звони Гамею.

– Для тебя есть работа.

– Классно, что ты позвонил, Тиндейл. Правда, классно. А нельзя отложить это дело до завтра? Я сейчас не могу никуда выходить. Видимо, кто-то подлил мне спиртное в сок. Ну, вчера в баре. Так что я лежу в лежку…

– Ты нужен мне прямо сейчас. И захвати Муската.

– Зачем нам Мускат? Я и сам замечательно справлюсь. Даже не сомневайся.

– Ладно, уговорил. И привези что-нибудь из женского белья.

Когда Гамей узнает, какая ему предстоит работа, он пожалеет, что не взял Муската.

Как я понимаю, этот Либерии – не из тех проповедников, которых сможет остановить одно наркотическое опьянение с последующим ограблением. А я не хочу быть одним из двух псов, дерущихся за кость, на которой почти не осталось мяса. Даже если Либерии выйдет из игры, он все равно может доставить мне ощутимые неудобства. Очень уж он неприятный. И явно любит поскандалить.

Спутники Либериуса ждут его в коридоре. Они не уйдут просто так. Будут ждать хоть до ночи. Апостолы явно не первого сорта, бесхребетные, слабые люди. Но зато преданные и верные. Мне даже завидно.

– Либерии просил передать, что его ждать не нужно. Можете идти.

Старушка озадаченно хмурится:

– А что насчет завтра?

– Он сказал, что встречается с вами в два.

– Где?

– Ну, где обычно.

Они неохотно уходят, постоянно оглядываясь в надежде, что Либерии появится, как ясное солнце, и позовет их назад. Богатые богатеют, несчастные умножают свои несчастья.

Как я и предполагал, Гамей начинает стесняться, когда я велю ему раздеться. Хотя мне непонятно, чего он стесняется. Несмотря на все умственные дефекты, он в отличной физической форме.

– Нет, нет, нет, – протестует Гамей. – Так нельзя. Это неправильно.

Я хочу выбить соперника из борьбы. И делаю ставку на смертный грех, который практически невозможно отмыть с ореола святости. Я не знаю, какое именно вероучение проповедует Либерии, но уверен, что содомия там не поощряется. Секс в христианской традиции – дело грязное и недостойное, а секс мужчины с мужчиной – это вообще непростительное богомерзкое деяние, достойное самой суровой кары. В остальном же святой отец и учитель может погрязнуть в любых грехах, и паства простит ему эти слабости.

Если ты прикарманишь деньги, предназначенные для бедных, и купишь себе дорогой костюм, надо лишь пару недель походить с виноватым, пристыженным видом.

В конце концов, кто из нас не без греха.

Разумеется, никто не дает гарантий, что если кто-то из конкурирующих собратьев по цеху проколется на плотских утехах, что называется, традиционной ориентации – а подобные проколы случаются у большинства проповедников, за очень редкими исключениями, – это укрепит твою позицию. Нередко бывает, что грешник, который раскаялся, преодолел свою слабость и все-таки выбрался из трясины греха и распутства, потом с удвоенным пылом ратует за добродетель. Можно ограбить сиротский приют, перестрелять все население маленького городка, поджечь пару-тройку церквей, но это не значит, что тебе непременно придется оставить стезю проповедничества. Главное, прилюдно покаяться, усердно бия себя кулаками в грудь. Но если тебя уличили в грехе мужеложства, можешь сразу поставить большой жирный крест на карьере духовного пастыря.

– Тиндейл, дружище, ты не понимаешь. Я не хочу этого делать.

– Я все понимаю. Но ты подумай как следует и ответь на один вопрос. Если бы ты был главой крупной международной преступной организации, ты принимал бы к себе всех желающих или проводил бы строгий отбор?

– А что, нельзя просто… ну, типа, просто его убить? – предлагает Гамей.

Вот так и узнаешь о человеке что-то новое и неожиданное. Я вполне понимаю Гамея. Мне бы тоже не захотелось симулировать жесткий секс с пухлым непривлекательным африканским миссионером, но я все равно слегка в шоке. Хотя, если по правде, мне самому нравится эта мысль. И если бы я был уверен, что Гамей сможет осуществить операцию по ликвидации без тяже-лых последствий для психики, я бы, наверное, так и сделал.

– Ты рассуждаешь, как любитель, – говорю я с упреком. – Чего ты жмешься? Я буду фотографировать так, чтобы твое лицо не попало в кадр.

– Но, Тиндейл, я не хочу этого делать.

У меня звонит телефон.

– А, привет, Мускат. Как жизнь? – интересуюсь я с преувеличенным радушием. Гамей отчаянно жестикулирует: “Хорошо, хорошо. Я сделаю все, что ты скажешь”. – Нет, Гамея не видел. Уже давно.

Мне всегда нравилось фотографировать. Чернокожий дядька в дешевом розовом лифчике – замечательная композиция. Вот уж точно: что может быть хуже греха? Только смешной и нелепый грех. Я получаю истинное наслаждение от фотосессии. Использую в качестве реквизита бутылки с ромом, белую пудру, плюшевого медвежонка и прочие вещи, которые, с моей точки зрения, могут усилить эффект вопиющей порочности и унижения. Я велю Гамею отвести Либерия, который все еще пребывает в отключке, в Дейтону и оставить где-нибудь на тихой улице, положив рядом стопку распечатанных снимков. Флорида большая. Я уверен, что Либерии поймет намек.

– А когда мне заплатят? – стонет Гамей. – Ведь мне же заплатят?

– Помнишь, что я говорил насчет строгого отбора? – напоминаю я.

Вечером мне опять звонит Мускат.

– Я давно не виделся с Гамеем. Не хочу говорить про него ничего плохого. Не хочу, чтобы ты что-то такое подумал, Тиндейл, но я своими глазами видел, как он искал в интернете сайт Управления по борьбе с наркотиками. Как бы он нас не подставил.