Информационная война против России - Сергей Ткаченко

Оказывается, что дух крепостничества «никем не осознается, он просто имеет место быть. Он течет в наших жилах вместе с кровью, он сидит в каждой клеточке наших организмов, независимо от того, кем мы являемся, к какой партии принадлежим, какие убеждения имеем и что думаем о себе и других»[509].

Отдельные представители социологической науки идут еще дальше. Как отмечает доктор исторических наук, экс-директор Института социологии РАН Л. М. Дробижева, «сейчас в социологии появился такой термин, как «бесхребетное» или «беспозвоночное» существо. У него нет никакого «стержня», который дал бы опору. Именно поэтому люди затрудняются делать прогнозы даже до 2012 года и уж тем более — до 2020 года»[510].

«Рабский характер» русской души обосновывается и таким способом: «…Российский менталитет славится своей всепоглощаемостью, всеядностью, всеперевариваемостью. То есть он может поглотить и переварить, кажется, все, что угодно, попавшее на его территорию, и переварить во что-то себе подобное, в себя. В том числе любые идеи, реформы, преобразования. Об этом свойстве российского менталитета существует такое нелестное мнение: в России какой бы строй ни устанавливали, все равно получается рабовладельческий. Вряд ли могут стать исключением из этого печального правила и современные реформы»[511].

Некоторые даже пытаются описать «новый тип» россиянина: «Уже начинают оказывать влияние определенные качества нации, сложившиеся в веках такого существования: холопская униженность, разрушительное отношение к миру, всеохватывающий нигилизм (мир предстает как бы чужим, враждебным — ведь у крепостного все отнято, нет ничего своего, даже жизнью распоряжается всецело его господин), культ твердой руки, хозяина, сознание правомерности жизни под насилием и в насилии, нетерпимость…»[512]

Косвенно доказывается тезис, что «рабская психология» русских обусловлена самим характером государственной власти в России и наоборот. Так, Т. Ф. Юдина пишет, что «правосознание раба — это покорность, унижение, но никак не признание и не уважение к закону… Деспотический характер государственной власти в Российской Федерации обусловил формирование такого уровня правосознания российского общества, характерной чертой которого является правовой нигилизм»[513]. Д. Н. Вороненков открыл у россиянина «рабски бунтарское отношение к власти», в котором «содержится наиболее глубинная предпосылка правового нигилизма русских людей. В самом деле, как рабская покорность власти, так и бунт против нее не имеют никакого отношения к цивилизованным, правовым формам взаимодействия между государством и обществом»[514].

Даже предпринимаются попытки проследить исторические корни «рабского начала» в душе русских: «…законы природы были подменены в жизни русичей их трактовкой чужеземной христианской религии… В действительности христианство — религия рабов и маргиналов — помогло воинам, приглашенным охранять русскую землю, стать ее хозяевами, а настоящего хозяина ее — свободолюбивый народ — превратить в рабов и крепостных, от статуса которых он и до сих пор не вполне избавился»[515].

И. Б. Орлов убежден, что «за три столетия господства ордынцев население привыкло к жестокости как к неизбежному следствию властвования, а возможность облобызать стопы царя нередко вызывала умиление и рабский восторг. Это качество униженного послушания проявилось и в XX веке»[516].

Академик Э. А. Поздняков рассматривает русскую историю исключительно как историю рабства[517]. В связи с этим автор полностью отказывает русским людям в чувстве патриотизма: «Конечно, спору нет — подлинный, или просвещенный, патриотизм существует там, где простая любовь к своей отчизне соединяется с чувством гордости за общественные и государственные институты, уважения к принципам и идеалам, на которых строится общество. Такое соединение существует, возможно, где-нибудь в других местах, скажем, в Соединенных Штатах или в Англии. В России, увы, такой гармоничный сплав по ряду причин… отсутствует»[518].

Делаются попытки вывести «рабский характер» русских из его традиционных черт: «русское искание правды жизни всегда принимало нигилистический характер»[519]; «…отдаленные корни правового нигилизма не только уходят вглубь истории российского государства, но и изначально неразрывно связаны с нравственными, по сути, категориями «правды», «добра», «справедливости», «гуманности» и т. п.»[520]. В этом же контексте упоминается и «стремление русского человека к абсолютной правде и справедливости, к абсолютному добру, то есть к неким крайним категориям»[521]и т. д.

Зачастую рассуждения о свободе принимают явно выраженную антирусскую окраску: «В правосознании россиян нравственность в целом всегда доминировала над правом. Поступать по законам совести, а не по писаным законам было общепринято в России. Это, кстати, также является одной из причин пренебрежительного отношения россиян к юридическим нормам и законам, а особенно к тем из них, которые расходятся в той или иной мере с нравственными нормами… Действительно, мечта о свободе издавна жила в русском народе, обреченном историей на многовековую зависимость от деспотической власти царя, чиновника, помещика. Но мечтал он не о свободе в западном понимании, предполагающем ее включение в определенный общественный порядок… Свобода «по-русски» выражалась понятием «воли» Эта чисто индивидуальная, не ограниченная социальными нормами и законом свобода представляет собой преимущественно стремление к бегству от общества… То есть для русского человека место свободы занимает «воля» как свобода лишь для себя и безразличие к чужой свободе, приводящее к беззаконию, произволу и анархии»[522].