Мисо-суп - Рю Мураками

— Может, съешь чего-нибудь?

— Не хочу.

— А ты через не хочу. Просто после того как поешь, сразу в сон клонит, — объяснил Фрэнк и достал из картонной коробки, стоявшей возле матраса, кофеварку. Он включил кофеварку в сеть, налил туда минеральной воды и, пока вода закипала, извлек из той же самой коробки два запечатанных стаканчика с моментальной лапшой «Рао»[34].

— Ты все время полуфабрикатами питаешься? — спросил я.

— Кажется, да, — ответил Фрэнк и засмеялся. — Но меня это мало волнует. Я вообще-то не гурман.

— А почему? — спросил я, глядя на струйки пара, вырывающиеся из специального отверстия на крышке кофеварки. — Вроде бы все любят вкусно поесть.

— Ты знаешь, в психушке меня сначала очень долго кормили насильно, а потом накачивали питательной жидкостью, поэтому я разучился понимать, что вкусно, а что нет. Это ведь вопрос вкусовой памяти, а она у меня напрочь отбита. — Он хихикнул. — Но дело даже не в этом, а в том, что, когда я ем вкусную еду, мне кажется, будто я теряю частичку себя, понимаешь? Лишаюсь чего-то очень-очень важного.

«О чем это он?»

— У меня сразу же возникает чувство, что я предаю себя. Отказываюсь от своей миссии, которая состоит в том, чтобы убивать людей.

Когда лапша уже была готова, Фрэнк дал мне пластиковую вилку. Я взял вилку и, втянув в себя теплый солоноватый пар, поднимающийся над лапшой, принялся за еду. Но тут мне пришла в голову мысль:

— А ты будешь убивать людей после того, как послушаешь Колокол Спасения? — спросил я у Фрэнка с набитым ртом.

— Не знаю, — ответил он. — Наверное, у меня нет другого выбора. Да и не было никогда. Это просто необходимость. Я должен убивать для того, чтобы жить. И то, что я вены себе резал, и то, что оттяпал этому лебедю голову и выпил его кровь, — все это тоже по необходимости. Если мозг и тело большую часть времени бездействуют, то человек, даже маленький ребенок, очень быстро впадает в маразм. Кровообращение в мозгу замедляется, совсем, как у кота в эксперименте с электрошоком — к тому моменту, как он окончательно потерял аппетит, у него от стресса кровь в мозгу почти не двигалась.

Люди придумали кучу способов борьбы с атрофией мозга: охоту на диких зверей, поп-музыку, автогонки и всякое такое. Но по-настоящему эффективных средств против маразма на самом деле очень мало. Для детей, например, это вообще очень серьезная проблема, у них же нет почти никаких возможностей. Из года в год контроль над обществом усиливается, и иногда мне кажется, Кенжи, что очень скоро в мире появится много таких, как я.

Фрэнк говорил и говорил, совсем забыв об остывающей на его вилке лапше, которую он подцепил из стаканчика и теперь держал у подбородка. Капли супа падали на пыльный пол. Лапша остыла настолько, что от нее уже даже не шел пар, но Фрэнк все продолжал говорить. У него просто вылетело из головы, что он собирался поесть. Он весь сосредоточился на разговоре — или даже не сосредоточился, а просто говорил как одержимый. Как будто, если он замолчит, то сразу же упадет на пол и умрет.

Фрэнк так и не притронулся ни разу к своей лапше. Свисающие с вилки белесые нити высохли и потемнели. Я смотрел, как они подрагивают в воздухе, медленно, но верно превращаясь в нечто неузнаваемое и абсолютно несъедобное. Я, кажется, начал понимать, что имел в виду Фрэнк, когда сказал, что он равнодушен к вкусной еде, что ему не нужен сон и что он должен убивать людей для того, чтобы жить.

Но вот наконец Фрэнк замолчал.

Я спросил:

— Может, поешь? — И показал глазами на свисающую с вилки лапшу.

— Ах да! Я совсем забыл. — И Фрэнк торопливо запихнул лапшу в рот и начал жевать, но в его печальном взоре читался безмолвный вопрос: «Почему мы, люди, обязаны ежедневно проходить через эту пытку едой?»

— Когда мне было двенадцать лет, я убил троих человек подряд — все они были старичками, из тех, что вечно дремлют на террасе в своих креслах-качалках. Потом я записал аудиокассету, на которой признавался в убийстве, и отправил ее на радио, своему любимому радиоведущему. Мне хотелось, чтобы этот парень знал, что я и есть тот самый серийный убийца, о котором так много в последнее время говорят.

Чтобы сделать свой голос неузнаваемым, я засунул в рот вату и зажал между зубов карандаш, а потом записал кассету на старом папином магнитофоне. В общей сложности я записывал кассету часов двадцать, наверное. Это было по-настоящему здорово, я ни секунды не скучал. Но парни из ФБР проанализировали голосовой отпечаток, и эта кассета стала неопровержимым доказательством моей вины. И потом я еще очень долго жалел, что записал ее и отправил на радио. Однако лет через десять после этого я вдруг вспомнил, какое удовольствие испытал, записывая эту кассету: мне казалось, будто я наконец достиг гармонии с окружающим меня миром…

Это очень трудно объяснить. Например, в тот момент, когда я убиваю кого-нибудь, я уверен на все сто, что вот это и есть настоящий я. Мое тело наконец-то становится целиком и полностью моим, я заполняю собой все пространство внутри своей телесной оболочки… Вот я и хочу проверить, что произойдет со мной после сто восьмого удара. Исчезнут ли мои бонно? Смогу ли я справиться с опустошенностью и полностью слиться с собой?.. Это очень, очень важно для меня.

Я доел лапшу, и почти сразу же меня потянуло в сон. Я потер глаза кулаками, и Фрэнк, заметив это, указал мне на матрас:

— Кенжи, ты можешь и здесь поспать. Просто на втором этаже кровати, я думал, тебе будет удобней, но, похоже, в таком состоянии тебе на второй этаж не залезть…

Я как был, прямо в пальто, повалился на матрас. Свет от лампы, лежащей на полу, слепил меня, но так как Фрэнк до сих пор еще не доел свою лапшу, то я просто прикрыл глаза рукой и попытался заснуть. Фрэнк, судя по всему, заметил мой жест и выключил свет. Матрас был холодный и сырой. «Интересно, Фрэнк все время в таких местах ночует?» — подумал я.

Я несколько раз проваливался в сон, но то и дело просыпался от холода. Мне никак не удавалось заснуть по-настоящему. Съев лапшу, я немного было согрелся, но теперь уже снова замерз и, лежа на холодном матрасе, дрожал всем телом. Фрэнк долго шуршал чем-то по углам, а потом подошел и накрыл меня каким-то старым одеялом. Когда я повернулся под этим одеялом, раздалось шуршание, как от мнущейся бумаги. «Может, это и есть бумага?» — подумал я. В темноте было слышно, как Фрэнк ест свою лапшу. Уже засыпая, я подумал, что Фрэнк стопудово меня убьет, и мне снова стало страшно. Я с трудом успокоил себя, что вряд ли он станет меня убивать, пока не послушает Дзёяно-канэ. За секунду до того, как я заснул, на улице пронзительно вскрикнула птица.

То, чем накрыл меня Фрэнк, действительно оказалось бумагой — это были кое-как сложенные листы старых газет.

— Мы сюда больше не вернемся, так что проверь, не забыл ли ты чего, — услышал я голос Фрэнка.

Я обернулся и, к своему удивлению, увидел, что Фрэнк переодевается в токсидо[35].