Последнее слово за мной - Паула Уолл

Бывший священник первой протестантской церкви выпасал свою паству твердой рукой и узким умишком. Он считал, что верующие должны только и делать, что рожать новых маленьких протестантов, а секс ради удовольствия вызывал в нем праведный гнев.

— Добропорядочная женщина, — возвещал преподобный Лайл с кафедры, — не станет красить рот, как блудница вавилонская!

Это еще вопрос, пользовалась ли блудница вавилонская помадой «Ревлон», но некоторые дамочки от таких речей впадали в панику. Мэри Луиза Бинкли, прикрываясь библией, терла губы носовым платком чуть ли не до крови — просто на всякий случай.

За тридцать лет службы преподобный Лайл едва не превратил добропорядочных женщин прихода в существ среднего рода. Они прятали волосы под шляпами и носили бесформенные платья, больше похожие на чехлы для диванов. Они не отрывали взглядов от земли, сидели, аккуратно сложив руки на коленях, и все их помыслы были посвящены исключительно домоводству. Никем не замеченные и нежеланные, они медленно увядали, как виноград, превращающийся в изюм.

Но в тот день, когда на кафедру взошел преподобный Томас Джонс, все изменилось.

Одежда его вечно была помята, волосы торчали в разные стороны, а щеки покрывала щетина — но женщины видели его насквозь. Они устремлялись вперед, сидя на самых краешках скамеек, а лишенные косметики лица поворачивались к нему, как подсолнухи к солнцу. Преподобный Джонс улыбался им, и они вздыхали, словно просыпаясь после долгой спячки. Щеки их розовели, ресницы невольно трепетали, а их накрахмаленные белые кофточки вздымались на груди, словно паруса.

— Эд Бинкли, вам сказочно повезло, — говорил преподобный Джонс, хлопая мужчину по плечу.

И Мэри Луиза пунцовела как роза.

— Мисс Клара, — говорил он, накрывая ладонью костлявые пальцы секретарши мэра, — сегодня вы поистине ослепительны.

Шериф, каждый день проходивший мимо Клары в муниципалитет и не обращавший на нее никакого внимания, отклонился в сторону, чтобы разглядеть ее получше. Он бы, пожалуй, не назвал ее ослепительной, но вынужден был признать — она казалась вовсе не такой бесцветной, как раньше.

Он даже на время позабыл, что Клара — мелочная и придирчивая диктаторша. Он пригласил ее на воскресный обед на берегу озера. Клара так удивилась этому приглашению, что забыла упомянуть, что неправильно заполнила его расписание на неделю.

В понедельник утром Клара собственноручно заточила новенький твердый карандаш и исправила расписание шерифа. Собственный анонимный акт великодушия настолько ее потряс, что она буквально вся засветилась.

— Мисс Клара, — сказал шериф, снимая перед ней шляпу, — сегодня вы поистине ослепительны.

Когда он ушел, Клара спустилась в холл муниципалитета, в дамскую комнату. Запершись в кабинке, она опустила крышку унитаза, вытерла ее бумажным полотенцем, села и расплакалась.

Это напоминало дождь после тридцатилетней засухи. Бесплодная пустыня расцвела.

Через полгода после прибытия Томаса в Липерс-Форк половина прихожанок уже ожидала прибавления в семействе. Включая и Мэри Луизу Бинкли, которая пыталась забеременеть двенадцать лет. По воскресеньям они, по-утиному раскачиваясь, выходили из церкви: ладони на гордо торчащих вперед животах, а на губах умиротворенные улыбки понимания.

Никто не говорил об этом вслух, однако все знали — это Томас разрушил сковывавшие город злые чары. Люди жаждали радости, которая, на взгляд женщин, возможна только вдвоем.

По округе поползла молва. В церковь, словно мотыльки на вечное пламя, стали стекаться старые девы, вдовы и молодые незамужние девушки. В магазине женского платья «Мадемуазель» не успевали выкладывать на полки духи и чулки — товар расходился, как горячие пирожки. А по субботам перед парикмахерской выстраивалась целая очередь: дамы с влажными волосами, накрученными на розовые пластиковые бигуди, ждали места у сушилок.