Измеряя мир - Даниэль Кельман

Начальника жандармерии Фогта дома не оказалось. Его жена, закутанная в шерстяной халат, с помятым от сна лицом и спутанными волосами, сказала им, что после приема в Певческой академии он ненадолго зашел домой и его тут же вызвали, судя по всему, опять начались аресты. Незадолго до полуночи муж снова зашел домой, переоделся в цивильное платье и опять уехал. Он каждую неделю так делает. Нет, она не знает, куда.

Ну, тут уж ничего не поделаешь, сказал Гумбольдт. Он поклонился и собрался уйти.

Полагаю, что это не так, сказал Гаусс.

Оба посмотрели на него вопросительно.

Он думает, что все-таки кое-что можно сделать. Гумбольдт никогда не был женат и не знает, как это бывает в семейной жизни. Жена, муж которой по ночам один раз в неделю регулярно уходит из дома, точно знает, куда, и если даже он скрывает это от нее, она все равно знает. И сейчас она может оказать двум старым господам великую услугу.

Она правда не должна ничего говорить, пробормотала фрау Фогт.

Гаусс подошел на шаг поближе, накрыл ее ладонь своей и спросил, почему она так осложняет им жизнь. Разве он и его друг похожи на доносчиков или на людей, которые не умеют хранить тайны? Он наклонил голову и улыбнулся женщине. Это в самом деле очень важно.

Но никто не должен узнать, что это стало известно от нее.

Само собой разумеется, сказал Гаусс.

В этом нет ничего запрещенного. Все началось со смерти бабушки. Предполагают, что где-то спрятаны большие деньги, но никто не знает, где. Ну, вот люди и пробуют выяснить любыми путями.

Как всегда одна и та же история, сказал Гаусс, когда они спускались по лестнице. Женщины не умеют хранить тайны. Если что известно супруге, то уж это точно узнает любой. Может, им ненадолго задержаться возле полицейской тюрьмы? Ему хотелось бы увидеть бездельника.

Невозможно, сказал Гумбольдт. Он не должен там показываться.

Авторитетнейший республиканец Европы и не может переступить порога полицейской тюрьмы?

Вот именно потому что авторитетнейший, сказал Гумбольдт. Его позиция куда более уязвимая, чем кажется на первый взгляд. И его слава — весьма слабая защита. Легче было ориентироваться на Ориноко, чем в этом городе. Он приглушенным голосом пояснил, что в участке жандармы делят арестованных только по их социальному положению, а личные дела заведет утром тайная полиция. Если удастся уговорить Фогта отпустить молодого человека прямо сейчас домой, тогда не останется никаких следов.

С этим парнем все безнадежно, сказал Гаусс. Вебер нравится мне гораздо больше.

Детей не выбирают, сказал Гумбольдт.

Похоже, что так, произнес Гаусс и молчал до тех пор, пока экипаж не остановился.

Они прошли грязным двором и поднялись по лестнице. Им пришлось дважды останавливаться, Гаусс задыхался. Они добрались до четвертого этажа. Гумбольдт постучал в дверь. Им открыл бледный усатый мужчина, кончики усов были закручены. На нем были расшитая золотом рубашка, бархатные штаны и обтрепанные шлепанцы.

Лоренци, сказал он. Только через несколько секунд оба сообразили, что он им представился.

Гумбольдт спросил, здесь ли начальник жандармерии.

Здесь, сказал господин Лоренци, с трудом справляясь с немецким, и кое-кто еще тоже. А если кто хочет туда к ним, должен войти в круг.