Теория описавшегося мальчика - Дмитрий Липскеров

Яков Михайлович встречал гостей с распростертыми объятиями:

— Здравствуйте, дражайшая Анастасия Ольговна!

— Вы меня в плен взяли?

— Что вы! — отмахнулся психиатр, пыхнув сигарным дымом. — Скорее в союзники!.. А вы, Загладина, боялись, что не научитесь пользоваться мобильным телефоном! Справились же! — Яков Михайлович потрепал старуху по щеке и разрешил подкрепиться остатками котлет. Старуха села за стол и принялась есть с завидным аппетитом. — А вы, Настенька, пластиночку, надеюсь, захватили?

— Со мной, — призналась девушка. — Но если что, вы же знаете… — она показала на свой живот. — Нажму — и все!

— Знаю, знаю! — закивал Яков Михайлович. — Но мы теперь не враги. Все поменялось. Сейчас я вас беру под свою дружескую опеку!

— С чего я должна с вами дружить? — удивилась Настя.

— А потому что вас у Ивана Диогеновича убьют!

— Откуда вы знаете? — Настя вновь ощутила страх именно в том месте, где прятала пластинку.

— Потому что вы ему больше не нужны. У него новая Настя! Оригинальная, так сказать!

Она промолчала. Стояла красная, напряженная. Она вдруг вспомнила интернат для детей-сирот, в котором училась, и директоршу, пятидесятилетнюю тетку по имени Ольга. Злобная была и властная. Все ненавидели ее в едином порыве. И мальчики, и девочки. Одно время Насте казалось, что тетка хочет убить ее. Дрожала по ночам, когда та ночью открывала скрипящую дверь в девичью спальню и подкрадывалась на цыпочках почему-то к ее постели. Трогала волосы… А в седьмом классе она вдруг удочерила Настю и забрала к себе на квартиру жить. И там, на нейтральной территории, она стала Насте лучшей матерью на свете. Добрая и ласковая, директриса лишь на мгновение успела открыть перед девочкой радость семьи. Через восемь месяцев женщина скоропостижно скончалась. Настя вернулась заканчивать восьмой класс в интернат, а когда пришло время получать паспорт, она записала отчеством «Ольговна», в честь приемной мамы, долго уговаривала в загсе с коробкой конфет «Птичье молоко». А фамилию «Переменчивая» взяла из своего сна. В том же сне ей снился Иван. Он и говорил ей: «Ты такая все время меняющаяся!..» Во всяком случае, ей позже так казалось…

— И чего вы к нему прилипли? — не выдержал Викентий, задергав лицом.

Настя очнулась, облизнула губу и решительно произнесла:

— Он — Вера…

— Простите, — придвинулся ближе Яков Михайлович, — кто он?

— Вера, — повторила Настя.

— А это как?

— Я так понимаю — есть Господь… — девушка замялась, думая.

— Так! — поддержал психиатр. — Господь…

— А он — дорога к нему!

— Дорога к Господу? Что в этом нового?

— Он — новая дорога! Самая короткая! — Настя вдохновлялась: — Самая главная и единственная верная!

Ее усадили на старенький диван, откуда она увидела торчащие из соседней комнаты две пары ног. Мужские и женские. Дернулась:

— Мертвые?!!

— Перепились! А может, и мертвые!

— Вкусные у вас котлеты! — похвалила старуха Загладина.

— Значит, дорога? — задумался Яков Михайлович. — Единственная…

— В нем антиматерия, — призналась Настя и поняла, что предала его.

— Интересно!..

— Нагнал бабе пурги в мозги! — нервничал Викентий.

— Подожди! — велел отец. — Вы говорите — антиматерия?

— Да.

— Где же он ее взял?

— Возле Стрелковского пруда нашел. Мы живем недалеко от него. Это в Москве.

— Так просто взял и нашел? — давил Яков Михайлович.

— Он всегда что-то искал. Я просто не понимала что. Но чувствовала, это очень важно! Он искал и нашел!

— Пионер!.. И что он сделал с ней? С этой антиматерией?

— Проглотил.

— И?

— Дальше он стал Верой.

— Ясно. — Яков Михайлович заходил по комнате, подумал, а потом спросил у пространства: — А я тогда кто?

— Ты, отец, материя!

— Значит, — сделал вывод психиатр, — он — антиматерия, а я — материя?

— Выходит, так, — подтвердил Викентий.

— Отдайте пластинку, Анастасия Ольговна, — попросил Яков Михайлович. — Пожалуйста!

Она тотчас положила обе руки на живот, готовая сломать хрупкую вещь.

— Назад! — попросила.

— Обещаю не использовать ее в качестве любовного зелья!

— Обманете!

— Клянусь! — психиатр приложил к груди обе руки. — Для меня эта пластинка — как для Ивана Диогеновича антиматерия! Секс лишь побочный эффект!

— Будете ее есть? — Настя улыбнулась.

— Дайте, пожалуйста! — Он посмотрел на нее профессионально, сломил на мгновение волю и получил желаемый черный диск в свои руки. — Спасибо.

Она пришла в себя, рассмотрела Якова Михайловича с «Валенками» в руках и поняла, что стала совсем беззащитной и никому не нужной. Еще она увидела, как старуха Загладина доедает последнюю котлету.

— И что вы будете делать с пластинкой?

— Я залезу с ней в собственное ухо! — возвестил Яков Михайлович и помахал черным диском.

Жагин проснулся следующим утром совершенно выспавшимся. Голова не болела, и от одного этого стало весело. Он хорошо зевнул и пошел умываться, попутно крикнув Верочке, чтобы жарила яичницу, а сырники подавала холодными. Пока чистил зубы, импресарио, глядя в зеркало, понял, что голова увеличилась в объемах существенно. Но не болела! И это хорошо!

Позвал охранника. Тот, войдя в купе, непроизвольно отшатнулся.

— Что, большая? — хмыкнул Жагин.

— Большая, Андрей Васильевич!

— Да и хер с ней! Что нового без меня?

— Андрей Васильевич! — позвала Верочка. — Завтракать идите!

— Пошли, — позвал Жагин. — В столовой поговорим.

— Ой! — всплеснула руками Верочка. — Что с вами?

— Все в порядке…

— А то, может, какой компресс? У меня капустный лист есть.

Казалось, под Жагиным развалится стул. На предложение Верочки он не повернул головы, завернул на вилку всю яичницу с четырьмя солнцами и разом засунул в рот.

— Рассказывай, что нового?

— Анастасия Ольговна сбежала!

— С чего бы это она? — удивился Жагин, отправляя в огромный рот сырник за сырником.

— Застала Ивана Диогеновича с внучкой помощника начальника станции!

— Это новость!

— Девчонку тоже Настей зовут. Тоже училась на ксилофоне. Правда, слегка. Не в консерватории.