Вопрос на десять баллов - Дэвид Николс

Неожиданно Ребекка прерывает поцелуи, и я уже ожидаю от нее вопроса относительно того, что я, черт побери, собираюсь делать, но вместо этого она шепчет:

– Брайан?

– Что?

– Мне кое-что нужно сказать тебе. Я не шутила, когда говорила, что у меня особенный день…

– Вот и прекрасно. У меня тоже такой день…

Ребекка озадаченно смотрит на меня:

– Брайан, ни за что бы о тебе такого не подумала.

– О да, поверь мне. Я как раз думал, что сегодня будет скукотища, потом понял – сегодня особенный день…

– Так у тебя тоже месячные! – хмурится Ребекка.

– Что? А, я понял. Извини, естественно, нет. Я-то думал, что день у тебя особенный, потому что мы с тобой… ну…

– Что?

– Оказались в одной постели.

– И что дальше?

Я на секунду запинаюсь.

– Есть же такое выражение… – без всякой надежды говорю я, но моя рука уже покинула лифчик Ребекки, чтобы никогда туда не вернуться. Ребекка поднимается, поправляет колготки, и я понимаю, что снова все просрал.

– Возможно, все это, в конце концов, не такая уж и хорошая идея.

– Честно говоря, мне по фиг.

– А это еще как понимать?

– Мне твои месячные по фиг.

– Ой, как я рада, что ты не возражаешь, Джексон. Как ни крути, я насчет этого сделать ни хрена не могу, правда?

– Извини, но я просто не знаю, что еще я могу сказать.

– Готова поспорить, что у Алисы Харбинсон никогда не бывает месячных…

– Что?

– Она, наверное, платит какой-нибудь подружке, чтобы у той были месячные вместо нее…

– Подожди, а при чем здесь Алиса Харбинсон?

– Ни при чем! – Ребекка поворачивается, и мне кажется, что она вот-вот снова вопьется в меня, но ее губы растягиваются в улыбку, ну, в полуулыбку. – Сотри-ка помаду с лица. Ты похож на клоуна…

Я вытираю рот уголком одеяла и слышу, как она шепчет:

– Да ты и есть долбаный клоун.

– А сейчас я что натворил?

– Сам знаешь что.

– Эй, да ты сама начала!

– Что начала?

– Говорить об этой, об Алисе.

– Боже мой, Джексон…

– Я заговорил о ней только потому, что о ней заговорила ты…

– Но ты ведь думаешь о ней, правда?

– Неправда! Не думаю я о ней! – возмущаюсь я.

Но я о ней думаю. Ребекка смотрит мне в глаза ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться в этом, затем отводит взгляд.

– Как это глупо, – спокойно говорит она, протирая глаза ладонями. – Что-то я поднабралась немного. Пойду я, наверное.

Раньше я в этом не был уверен, а теперь точно не хочу отпускать ее, поэтому подползаю к ней и пытаюсь снова поцеловать ее. Она отворачивается.

– Почему ты уходишь?

– Не знаю… Я не знаю, что на меня нашло. Мы можем это все забыть?

– Хорошо. Ладно. О’кей. Я бы не хотел, чтобы ты уходила, но раз ты так хочешь…

– Да, я так думаю. Думаю, мне пора идти.

Она поднимается, запахивает полы пиджака и направляется к двери, оставив меня в раздумьях: что я делал все это время. Помимо банального полнейшего безрассудства. Я выхожу вслед за Ребеккой в коридор, где она с трудом протискивается сквозь скопление велосипедов.

– Ну вот, посмотри – теперь порвала эти чертовы колготки…

– Дай я хоть домой тебя провожу.

– Спасибо, не надо.

– Мне не трудно…

– Да я сама…

– Тебе не стоит возвращаться одной…

– Я в порядке…

– Нет же, я настаиваю…

Тут Ребекка резко разворачивается и, тыкая в меня пальцем, отрубает:

– А я настаиваю, чтобы ты не шел, понятно?

Мы оба поражены резкостью этого высказывания: кажется, я даже сделал шаг назад. Мы смотрим друг на друга, пытаясь понять, что происходит, затем Ребекка говорит:

– Кроме того, тебе надо лечь. У тебя сегодня критический день, помнишь? – Она открывает дверь. – Давай больше не будем об этом вспоминать, ладно? И никому об этом не рассказывай, хорошо? Особенно этой Алиске-блин-Харбинсон. Обещаешь?

– Конечно же, я никому не скажу. Зачем мне говорить Алисе…

Но Ребекка уже на полпути вниз по ступеням и, не оглядываясь, уносится в ночь.