Смерть автора - Мария Елиферова

Мирослав, Мирослав, зачем ты меня мучаешь? Что ты ещё собрался выкинуть? Ведь я за тебя отвечаю; я прикормил тебя, дал тебе паспорт — фальшивый паспорт — я облачил тебя в английский костюм — не сумел уговорить тебя остричь волосы — впрочем, так ты смотрелся ещё эффектнее: бедная «Белинда», павшая жертвой моих амбиций! Мне и сейчас думать дурно, когда вспоминаю её кошмарную смерть. Но неужели она в раю? Где тот рай, которого мы ей хотели? Неужели наш выбор после смерти — небытие — ничто — либо неприкаянность? И на что обречён я сам? Мирослав, скажи мне! Я пьян, пьян в стельку, я знаю, что несу бред — ну а вдруг я уже сейчас, при жизни, ничто, и даже сомнительное долговечие Мирослава мне не суждено? А ну как и впрямь — ничто?

15 декабря 1913. Его всё нет. Я снова пьян. Смертельно плохо; несколько дней жуткое похмелье, и мучат кошмары. [далее несколько строк зачёркнуто и густо замазано чернилами. — Ред.]

16 декабря 1913. Сегодня я всё-таки увидел его. Я подстерёг его у почтамта, проследив, как он вошёл в стеклянную дверь. Он был в той же бекеше нараспашку, в неизменном своём шарфе; наклонив голову, он давал указания телеграфистке, и тёмно-русые завитки свешивались на разрумянившееся с мороза лицо. Он улыбался, но как-то нервно; заметив меня, он вздрогнул и отступил от стеклянной перегородки. Я был уверен, что он изменился в лице при виде меня.

— Что ты делаешь? — сухо спросил он. — Шпионишь за мной?

— Не мели вздор, Мирослав, — взмолился я. — Я рад видеть тебя. Я пришёл просить у тебя прощения.

— Прощать — профессия Бога, — отозвался Мирослав. — Даже священникам это не под силу, как же ты можешь требовать этого от меня, неприкаянного?

— Я сам неприкаянный без тебя, — сознался я, глядя на него. — Мне никаких сил не хватит думать, что я причинил тебе боль. Не мучай меня, Мирослав.

— Ты сам себя мучаешь, — отвернувшись, ровным голосом произнёс он. Я протянул руку и взял его за запястье.

— Мирослав, ты тоже не в себе, как и я. Пойдём ко мне домой, я всё, что смогу…

— Пусти меня, — прервал он и попытался выдернуть руку. По наитию я сжал пальцы; Мирослав бросил на меня раздражённый взгляд.

— Это что за фокусы? — буркнул он. — Я никуда не пойду.

— Ты пойдёшь со мной, — упрямо повторил я; не знаю, что на меня нашло, заставив удерживать его. Мирослав сделал новую попытку освободиться, но моя хватка, неожиданно для меня самого, оказалась железной. Я не подозревал в себе такой силы. Упираясь, я оттащил его от стеклянной стойки. Его мокрые сапожки с визгом проехали по мраморному полу; безразличная телеграфистка уже была занята другим клиентом.

— Пусти, идиот, — с ненавистью глядя на меня, проговорил Мирослав. Он рванулся. Я уже не мог остановиться. Мои пальцы, как тиски, сжались на его руке, впиваясь в его проклятую бессмертную плоть, горячую и упругую, пропитанную изнутри моей кровью; я крутил и выламывал ему запястье, хруст его сустава, казалось, был слышен по всему зданию почтамта, и джентльмен у стеклянного барьера уже, вытаращив глаза, советовался с телеграфисткой, нужно ли вызывать полицию… Странно, какое наслаждение я испытал, зная, что ему больно!

Да, ему было больно, хотя, к его чести, он никак не выказал этого. Лицо его покрылось рваными красными пятнами, но не дрогнуло; он яростно ударил свободной рукой, ребром ладони, по моему локтю, острая боль пронзила мою руку, и пальцы разжались. Мирослав пошатнулся, но удержался на ногах; из-под бекеши у него выпал белый конверт. Невзирая на болевшую руку, я мгновенно нагнулся и схватил письмо. Мирослав отступил назад и задрал меховой обшлаг рукава, обнажив распухшее, измятое запястье со следами моих ногтей.

— Не худо, — с издевательским одобрением процедил он. — Ты быстро обучаешься, Алистер.

Краска стыда и неловкости заливала моё лицо; я не знал, куда деваться. Письмо я всё ещё держал в руке, не глядя на него. Я успел рассмотреть перед тем, что надпись на конверте была кириллической. Опустив голову, я пробормотал:

— Ни к чему было так разговаривать со мной.

— Пять минут назад ты уверял меня, что не в силах даже помыслить о том, чтобы причинить мне боль.

— То было пять минут назад, — хмуро сказал я. Мирослав улыбнулся — своей неповторимой, ни на что не похожей улыбкой, и под усами блеснули его белые зубы.

— Верно. Между тобой и тобой всего пять минут. Таков человек. Я человек, и ты человек. Как ты можешь пытаться распоряжаться мной, когда не знаешь, на что способен сам?

— Провокатор! Ты меня спровоцировал, — в отчаянии сказал я, прижимая к груди письмо. Мирослав расправил на себе бекешу, сдвинул назад съехавшую в схватке на лоб шапочку.

— Каждый сам себе провокатор, Алистер. Ты давно должен был это понять. Я бы хотел, чтобы ты всё-таки отдал мне письмо.

Я взглянул на конверт, который держал в руках. Мой глаз успел разобрать адрес отправителя: Кристина Эминович, д. 14, ул. Кузнечная, Слатина… Мирослав протянул руку.

— Дай письмо, — повторил он. Я молча вложил ему в ладонь конверт. Он сунул его за пазуху и, резко повернувшись, вышел на улицу.

Позже. Я имел весьма неприятные объяснения с вошедшим полицейским за беспорядок на почтамте. Чёрт знает что такое! Пью шерри-бренди. Ну, он у меня дождётся!

Последняя запись Алистера Моппера,

сделанная, на салфетке

между 16 и 17 декабря 1913 года

вокзал Черинг-Кросс 18 числа 7.45 утра

поезд № 44 на Дувр платф. 3

NB:

……