Моряк из Гибралтара - Маргерит Дюрас

Она замолчала.

— А что было после этого?

— Ах, после этого?.. Да после этого в моей жизни уже не могло случиться ничего такого важного. Мы нагнали своих приятелей. Они ничего не услыхали из нашего разговора, разве что мой вопль, но так и не поняли, о чем шла речь. Хотя не могли не заметить, что мы купили у него товар, который они с таким негодованием отвергли.

«Неужели вы купили у него эту гадость?» — не поверил приятель.

«Ведь таким образом вы поощряете порок», — поддержала его супруга.

Я поинтересовалась, какой такой порок, но никто так и не смог мне ответить, какой же именно. И я почувствовала, будто мы с ним одни в целом свете. Я крепко прижимала к себе спрятанную в муфте пачку конвертиков. Думаю, я любила его тогда так же, как в первый день.

«Мы были когда-то знакомы с этим торговцем», — пояснил муж.

«Ах вот как, — удивился друг. — Ну, раз вы с ним были знакомы, тогда другое дело…»

Я спросила, почему, но никто почему-то мне не ответил.

«Он был матросом, — проговорил муж, — и полгода провел на «Анне».

Это была чистейшая правда, точней не скажешь, и я не смогла сдержать улыбки.

«Да нет, — поправила я, — вы ошибаетесь, на «Сиприсе».

«Ах, да, — согласился муж, — в те времена наша яхта еще называлась «Сиприсом».

Потом как-то легкомысленно добавил, что тот был с Гибралтара. Я возразила, что ни с какого он не с Гибралтара, во всяком случае, не больше, чем, скажем, из Шанхая, и вообще никому не известно, откуда он родом.

«Странный тип», — с понимающим видом заметил приятель.

И тогда я сказала им, кем он был на самом деле. На меня иногда находит такое. Не думаю, чтобы я поступила неосторожно, потому что эти люди, как, впрочем, и я сама, все равно не знали его настоящего имени. Почему я сказала это именно им, сама не знаю, в сущности, мне было все равно, ведь о приятелях своего мужа я знала ничуть не больше, чём о нем. Должно быть, просто не смогла сдержаться, не могла больше молчать. Вот и высказала все, что знала и о чем тогда еще не догадывался муж, — что, когда ему было двадцать лет, в Париже он убил американца, имя которого мне неизвестно.

И тут вдруг наш приятель вроде бы начал что-то припоминать. Сперва спросил, а когда именно произошло это убийство. Я ответила, лет пять-шесть назад. И он сказал, что как раз примерно в то самое время в Париже и вправду было совершено убийство, вызвавшее тогда множество толков. Кажется, убийца был очень молод, а жертвой оказался один известный американский промышленник.

«Вспомнил! — воскликнул друг. — Это был король шарикоподшипников, господин Нельсон Нельсон».

«Что, неужели, правда, шарикоподшипников?»

Я от души расхохоталась. Вот уже три года, как я не смеялась. Подумала про себя, видно, он никогда не перестанет меня удивлять. И заметила:

«Но это же просто замечательно».

«Не понимаю, что вы нашли в этом замечательного?» — не понял мой муж.

«Да сама не знаю, наверное, что это оказался именно король шариков-подшипников».

Муж заметил, что не видит в этом ничего забавного.

По правде говоря, я тоже не видела, но это не имело никакого значения. Я так хохотала, что даже не могла идти.

«Убийство так и осталось нераскрытым, — продолжил приятель. — Это случилось однажды вечером на Монмартре. Нельсон Нельсон сбил на своем «роллсе» какого-то юношу. Улица была узкая, темная. «Роллс» мчался очень быстро. А юноша не успел посторониться. Вот его и сбили. Крыло машины задело его прямо по голове, он истекал кровью. Американец посадил его в автомобиль и велел шоферу ехать в ближайшую больницу. А когда они подъехали к больнице, в машине оказался только труп американца, его задушили. Он даже крикнуть не успел. Шофер и тот ничего не заметил. Бумажник Нельсона Нельсона исчез. Насколько я помню, в нем была весьма солидная сумма. Предполагали, он вытащил его, желая возместить ущерб, который причинил этому юноше, а тот при виде таких денег совсем потерял голову».

Я попыталась расспросить этого приятеля, хотелось как можно больше разузнать об этом убийстве, но он больше ничего не вспомнил. Мы вернулись в гостиницу.

А по дороге я и сама вспомнила кое-что еще. У него на голове, прямо под волосами, был шрам. Обнаружив его однажды вечером, пока он спал, я, помню, удивилась, что там, довольно глубоко, чернело что-то вроде занозы, по цвету она немного смахивала на краску «роллс-ройса» и очень выделялась на белизне его кожи. Мне показалось это немного странным, однако тогда я не придала этому особого значения. Даже не спросила потом, откуда у него этот шрам.

Возвращение в гостиницу было тягостным. Муж говорил, что всегда ждал этого, знал, что он не мог остаться в Шанхае. Я же напомнила, что всегда только портила ему жизнь. Впервые я решилась не утешать его больше несбыточными обещаниями.

Я помню все. Оказавшись наконец у себя в комнате, я как-то сразу успокоилась. Не спеша разделась, задернула шторы и легла в постель. И только тут взяла конверты и стала открывать их, один за другим. Их было десять. В каждом по десять фотографий и по две открытки. Пачки были стянуты тоненькими резинками, из тех, какими обычно закрывают банки с простоквашей. Во всех десяти конвертах оказались одни и те же фотографии и одни и те же открытки. В порыве он дал мне десять раз одно и то же. Так преподносят только цветы, вместе, целой охапкой. Я так и чувствовала — будто держу в руках букет цветов. Только фотографии можно было бы счесть похабными. На открытках же были изображены Эйфелева башня и Лурдская пещера в день паломничества. Фотографии были совсем тоненькими, очевидно, их вырезали из какого-то журнала, а открытки явно прилагались, просто чтобы создать объем, иллюзию, будто их больше, чем на самом деле.

На другой день мы вернулись в Париж.

Три дня и три ночи я только и делала, что ждала его звонка. И это вовсе не было какой-то безумной, несбыточной надеждой. Ведь он вполне мог позвонить мне, стоило только захотеть. Мое имя, так уж вышло, значилось теперь во всех светских справочниках. Ему оставалось только открыть один из них и найти там имя владельца бывшего «Сиприса». А вот у меня не было ни малейшей возможности отыскать его. Я прождала три дня и три ночи. Но он так и не позвонил.

Миновало несколько недель, я смирилась и решила, что ж, пожалуй, так даже лучше. Должно быть, почувствовав вдруг в руках сумму в сотни раз больше своего обычного дневного заработка, он не смог устоять перед соблазном. Я и сейчас ничуть не сомневаюсь, что он тут же отправился играть в покер. Это был человек, которому все в жизни было нипочем, а в тот раз ему была нипочем и моя жизнь тоже. Рядом со мной он все равно тосковал бы по покеру. А я бы предпочла, чтобы он играл в покер, тоскуя по мне. Мне даже удалось усмотреть в этом очевидном доказательстве неверности стремление к какой-то наивысшей верности более глубокого толка. И он знал ничуть не хуже меня, в чем тут было дело.