Молодость - Михаил Сегал

– Сейчас тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год, – повторила Маша, – что тут еще можно иметь в виду? Это просто правда.

Шура заплакала, развернулась и ушла к сестрам. Ребята не знали, что делать.

– Наверное, все их дети и внуки на работе, – сказала Маша, – нам нельзя их так оставлять, они неуравновешенные.

– Мы же не тимуровцы, – возразил Антон, – мы за макулатурой. Пошли, а?

Но из дальней комнаты снова послышался странный звук, кто-то опять жадно глотал воздух.

– Мы пионеры, – сказал Дима, – и неважно, какое поручение выполняем в данный момент. Если пожарник после работы увидит, что дом горит, он что, думаешь, не будет тушить?

Вернулись к старушкам. Те сидели опять неподвижно, но по-другому: смотрели не на стену, а в сторону двери, словно ждали ребят.

– Восемьдесят седьмой, – сказала Шура, и старушки захихикали. Но как-то ненадолго, может, даже и не хихикали.

– Пионеры, а шутите, – Шура стала серьезной, – это вроде фантастики, да?

– Жюль Верн, – неожиданно отмерла Кира.

И опять все замолчали, потому что было непонятно, что говорить. Но через минуту Кира добавила:

– Герберт Уэллс.

– Кружок фантастики, – сказала Шура, – ну, расскажите нам про восемьдесят седьмой год! Что, дирижабли на другие планеты летают?

– Нет, – сказала Кира, – все люди-невидимки по улицам ходят.

– При чем тут, – Маша тоже стала серьезной, – с тридцать седьмого по восемьдесят седьмой произошло очень много исторических событий, в том числе связанных с космосом. У меня – пять по истории.

И она стала рассказывать. Про культ личности, про войну, про вероломное нападение. Еще про двадцать миллионов, а Дима добавил про второй фронт и Победу. Потом, конечно, про Хиросиму и Нагасаки, про смерть Сталина, про целину и Гагарина. Антон еще начал про кубик Рубика, но Маша остановила его, потому что это вообще неважно!

Старушки слушали молча и как-то горбились все больше от каждого сказанного слова. Потом Шура сказала:

– Вы, ребята, это никому не рассказывайте. Вы еще маленькие совсем, а вот вашему руководителю может достаться.

– Надо же, – сказала Кира, – Сталин умер.

– Надо же, – сказала Шура, – война будет… Вот уж враки.

– Не говорите про ваш кружок никому, и мы тоже не скажем. Честное комсомольское.

– Честное комсомольское, – сказали сестры вместе.

Дима решился и спросил:

– А почему вы здесь сидите? Где ваши дети, внуки?

Старушки захихикали.

– Внуки? Может, правнуки?

– Ага, человеки-невидимки!

– Как в фантастике!

Потом стали серьезнее.

– Мы ждем, – сказала Шура, – наших женихов.

– Как это? – не поняла Маша. – Еще с войны?

Кира вздохнула:

– С утра.

Ребята ничего не понимали.

– Я жду Ваню, – сказала Шура.

– Я жду Колю, – сказала Кира.

Словно невидимый кокон из воздуха приоткрылся над Галей, и она произнесла свое первое слово:

– Я жду Петю.

Только сейчас стало понятно, что звуки улицы не залетали сюда, поэтому голоса старушек звучали очень звонко в этой тишине и чистоте.

– Они нам сказали ждать, – добавила Кира.

– Мы отсюда ни ногой, – сказала Шура.

– Ни ногой! – повторили сестры хором.

Стало немного страшно, вдруг сейчас придут три деда и начнут ругаться?

– Хотите карточку посмотреть? – Шура, не сходя с места, взяла со стола фотографию. Антон хотел потрогать, но Маша шикнула на него, и стали рассматривать из Шуриных рук.

Три парня-близнеца в белых рубашках с закатанными рукавами стояли на фоне речки или озера. Карточка была старая, черно-белая, почти не потрепанная, только в самом центре луч солнца почти насквозь выжег маленькую дырочку, как будто фотка пролежала на столе под этим лучом долгие годы.

– Это наши женихи, – сказала Шура, – они тоже близнецы.

– В воскресенье в парке гуляли, – добавила Кира.

Маша отошла к стене, как будто испугалась чего-то. Дима тоже насторожился, а Антон – не очень. Он почти никогда ничего не боялся, потому что не понимал, чего конкретно надо бояться.

– Сказано ждать – будем ждать, – сказала Шура.

– Нам несложно, – сказала Кира.

– Подождите, – Дима словно отмер, – какое сегодня число?

– Десятое сентября, – ответила Шура, – а вы что, не знаете? А еще пионеры!

– А год какой?

– Тысяча девятьсот тридцать седьмой, – дружно ответили старушки. И вот что они рассказали ребятам.