Счастливая - Элис Сиболд

Аэропорт мне не запомнился. Запомнился перелет из праздника в ужас. В Сиракьюсе нас встретил детектив Джон Мэрфи из районной прокуратуры. Этот человек с ранней сединой и приветливой улыбкой приблизился к нам, когда мы разглядывали указатели главного терминала.

— Вы, должно быть, Элис? — спросил он и протянул руку для приветствия.

— Совершенно верно.

Как он меня узнал?

Представившись, он объяснил нам с отцом свою миссию — обеспечивать наше сопровождение в течение суток — и предложил взять у меня чемодан. На ходу он рассказал, где мы остановимся, и добавил, что Гейл встретится с нами в вестибюле гостиницы, за столиком кафе:

— Собирается обговорить с вами показания.

— А как вы меня вычислили? — не утерпела я.

Мэрфи не моргнул глазом:

— По фотографиям.

— Если это те фотографии, о которых я думаю, очень жаль, что вам показали меня в таком неприглядном виде.

Папа занервничал и приотстал.

— Такую красивую девушку узнаешь по любой фотографии, — сказал Мэрфи.

Он проявлял деликатность. Знал, как отвечать, о чем говорить.

Сидя за рулем служебного автомобиля, Мэрфи по пути в гостиницу заговаривал через плечо с моим отцом, когда у светофоров и на поворотах они встречались взглядом в зеркале заднего вида.

— Следите за спортивными событиями, мистер Сиболд? — спросил он.

Отец не следил за спортивными событиями.

Мэрфи попробовал завести речь о рыбалке.

Отец напряг все силы, но мало что смог из себя выжать. Вот если бы Мэрфи вставал в пять утра, чтобы полистать Цицерона, у них была бы какая-то точка соприкосновения.

Под конец речь зашла о Мэдисоне.

— Он сейчас в изоляторе, — сказал Мэрфи. — Я, кстати, могу к нему наведаться, сказать «спасибо, дружище», потрепаться по-свойски, а потом уйти. Это даром не пройдет: сокамерники заподозрят в нем стукача. Только скажите — я так и поступлю с этим гадом.

Уже не помню, что я ответила — кажется, вообще ничего. Я видела, как отец весь съежился, и про себя отметила, что сама за прошедший год научилась воспринимать такие вещи спокойно. Мне нравились молодые люди типа Мэрфи. Сообразительные. Без сантиментов.

— Насильников там не любят, — пояснил Мэрфи моему отцу. — Бывает, достается им по первое число. Больше всего ненавидят педофилов, но и насильников не жалуют.

Отец немного оживился, но, похоже, струхнул. Его коробили такие разговоры. По многолетней привычке он либо сам направлял беседу, либо вообще в ней не участвовал. Одно то, что он внимательно слушает, уже казалось невероятным.

— Представьте себе, мою девушку тоже зовут Элис, — сказал Мэрфи.

— Неужели? — Отец проявил интерес.

— Истинная правда. Мы уже довольно долго вместе. Когда я услышал, что вашу дочь зовут Элис, у меня возникли хорошие предчувствия насчет этого процесса.

— Да нам и самим нравится это имя, — сказал отец.

Я рассказала детективу, как папа сначала хотел назвать меня Хепзиба. Лишь благодаря бурным протестам моей матери эта идея заглохла.

История ему понравилась. Он рассмеялся, и мне пришлось повторять имя, пока он его не затвердил.

— Ну анекдот, — ухмыльнулся Мэрфи. — А ведь могли бы остаться с таким имечком.

Доехав до центра, мы свернули на главную улицу. Стоял май, в половине восьмого было еще светло, но магазины уже закрылись. Мы проехали мимо универмага «Фоулиз». Вывеска курсивом и потемневшие от времени латунные решетки на дверях и окнах подействовали на меня как бальзам.

Впереди слева я увидела тенты отеля «Сиракузы». Он тоже всплыл из благополучного прошлого. В стилизованном под старину вестибюле царило оживление. Мэрфи зарегистрировал нас у стойки администратора, показал, где находится ресторан, и обещал приехать за нами в девять утра.

— Как раз успеете поужинать. Гейл придет попозже, около восьми. — Он протянул мне синюю папку. — Вот материалы, которые, по ее мнению, вам полезно просмотреть.

Отец искренне поблагодарил его за сопровождение.

— Не стоит благодарности, мистер Сиболд, — сказал Мэрфи. — Поеду теперь к своей Элис.

Мы занесли чемоданы в номер и спустились в кафе. Есть мне не хотелось, но в горле пересохло. Устроившись за маленьким столиком возле стойки бара, мы заказали джин с тоником.

— Маме не обязательно об этом знать, — предупредил отец.

Это был его любимый напиток — джин с тоником. Когда мне было одиннадцать лет, я видела, как он выпил целый кувшин — с расстройства, что президент Никсон ушел в отставку. Сейчас отец пошел звонить маме: она сказала, что они с сестрой и бабушкой будут с нетерпением ждать вестей.

Пока его не было, я заглянула в синюю папку. Сверху лежал протокол моих показаний на предварительных слушаниях, ранее мною не читанный. Изучая этот документ, я прикрыла его папкой, чтобы ни молодые бизнесмены, ни более солидного возраста коммивояжеры, ни единственная среди присутствующих женщина, тоже деловая, не видели, какую бумагу я держу в руках.

Вернулся отец. Чтобы меня не отвлекать, он вытащил небольшую книжицу на латыни, привезенную из дому, и углубился в чтение.

— Это не улучшает аппетит!

Я подняла глаза. Передо мной стояла Гейл. Она указывала на синюю папку. Поскольку ей до ожидаемых родов оставалось всего три недели, на ней были мягкие брюки, просторная синяя футболка и кроссовки. На носу поблескивали очки, в которых я ее раньше не видела. В руках был портфель.

— Вы, наверное, доктор Сиболд, — сказала она.

«Очко в пользу Гейл», — подумала я. Когда-то она от меня узнала, что отец имеет ученую степень и любит, чтобы ему говорили «доктор Сиболд».

Отец поднялся для рукопожатия:

— Можно просто Бад.

Он предложил ей что-нибудь выпить. Она попросила только стакан воды, и когда папа пошел к стойке, Гейл села рядом со мной и откинулась на спинку кресла.

— Господи, да вы на последнем сроке! — воскликнула я.

— Это точно. Уже подготовилась к родам. Дело забирает Билли Мастин, — сказала она, имея в виду районного прокурора, — потому что судья начинает психовать от одного вида беременной женщины.

Она засмеялась, а меня передернуло. В роли адвоката обвинения трудно было представить кого-то другого. Она, а не районный прокурор приехала в нерабочее время, чтобы лишний раз обсудить детали. Она была моим спасательным кругом, и мысль о том, что ее вроде как наказывают за беременность, представлялась мне очередным проявлением женоненавистничества.

— Между прочим, доктор Хуса, твой гинеколог, тоже в положении. На восьмом месяце. Пэкетт на стенку полезет. Кругом сплошные животы. От нас так просто не отмахнешься.