Наглядные пособия - Уилл Айткен

Не прошло и десяти секунд, как мой джин-тоник уже на стойке. Слим, Флосси и Мел совещаются в дальнем углу: с напитком для Бонни, похоже, возникли проблемы.

— Но как же вы обойдетесь, не уча японского? — Бонни вновь закапывается в ридикюль и извлекает на свет пачку гвоздичных сигарет непальского производства.

— Будьте добры, не курите. — Для вящей убедительности кладу руку на ее пухлое запястье.

— О, но это вовсе не табак…

— Будь это табак, я бы стрельнула у вас сигаретку. А от запаха тлеющей гвоздики меня тошнит.

— В самом деле?

Залпом осушаю свой дж-т наполовину.

— Еще воспитываясь в Канаде, я учила языки: английский — в Альберте, французский — когда перебралась в Монреаль поступать в университет. В Вене, во время годичной стажировки, выучила немецкий. Так что видите, Бонни, я учила языки всех мест, где когда-либо жила, и знаете что?

Расстроенная Бонни пытается привлечь внимание Слима, который вдруг решил, что самое время заново аккуратно сложить все скатерти.

— Что?

— Сама я, хоть убей, никого не понимала, и никто так ни черта и не понял насчет меня. Так что, еще летя в самолете, я решила, что в Японии начну все сначала.

Бонни щелкает пальцами, глядя на Флосси, тот щелкает пальцами в ответ. Мел замечает, что происходит — нет, он отнюдь не всегда слеп и глух! — и отвешивает Флосси смачный шлепок; тот, всхлипывая, бежит на кухню.

— Но если вы здесь хоть сколько-то пробудете, все равно основ поднахватаетесь.

— Всеми силами постараюсь этого избежать. Бонни смеется пронзительным, металлическим смехом.

— А вы большой оригинал, Луиза.

Мел наклоняется к ней с огромной дымящейся кружкой какого-то напитка. Запах — прямо как от сгнившей на корню люцерны.

Бонни склоняет голову набок: косит под чью-то ненаглядную сорокалетнюю девочку.

— Аригато[10], Мел.

— Это еще что такое? — Я локтем подталкиваю кружку ближе к Бонни.

Она пододвигает кружку обратно — прямо мне под нос.

— Изумительный местный чай: его здесь из прошлогоднего риса готовят. Вы только понюхайте.

— Спасибо, я уже.

— А где вы остановились?

— В гостинице «Милый котик», рядом с «Серебряным павильоном».

— Гинкаку? Какая вы счастливица, это один из моих любимых храмов. Не правда ли, чудо что такое? Такая суровая простота…

— Вообще-то я в Киото за китчевкой приехала. Сады, где песок граблями выравнивают… Хотите, скажу вам одну вещь.

Бонии сдвигается на самый краешек табуретки, рисовый пар клубами окутывает ее розовые щеки..

— Это все на туристов рассчитано. Здесь — культура скупости, не эстетики. Суровая простота должна окупаться.

— Район вокруг Гинкаку очень мил, — роняет она, отсмеявшись. — Хотя довольно дорогой. У вас комната с ванной или просто комната?

— Комната с ванной, плюс завтрак в кафешке «Тигра и Винни-Пух» по соседству.

— И во сколько вам это обходится? Я называю цифру.

Челюсть у нее отвисает.

— Но это же непомерно дорого, даже для такого района.

— Зато в номере есть еще мини-бар и цветной телевизор.

— Вы там обосновались лишь до тех пор, пока не подыщете квартирку?

— Наверное. Вообще-то я никуда не тороплюсь.

— Должно быть, дела у вас идут в гору. Сколько у вас учеников?

— Четверо.

— И на это можно жить?

— У меня кое-что есть в заначке. Вы слыхали когда-нибудь про неудачников, живущих на переводы из дому?

Бонни качает головой.

— Это когда ваша семья вам платит, чтобы вы на родину носа не казали.

— Ваш случай? Я киваю.

— Как печально. И обратно вы не собираетесь?

— Только не в Альберту.

— Что же вы такого натворили, чтобы так настроить против себя своих близких?

— Родилась.

Бонни надолго присасывается к рисовому чаю.

— Прямо и не знаю, Луиза, шутите вы или нет.

С этой женщиной явно надо что-то делать. Когда я иронизирую, она убийственно серьезна, а когда я серьезна, она со смеху лопается.