Абсолютист - Джон Бойн

Я поколебался. До того я думал, что хочу быть один, но предложение незнакомца вдруг показалось приемлемым.

Я указал на соседний стул:

— Прошу.

Мужчина пересел и поставил свой полупустой стакан на стол между нами. Мой собеседник пил более темное пиво, чем я. От него пахло застарелым потом — должно быть, после долгого трудового дня. Как ни странно, этот запах меня не беспокоил.

— Меня звать Миллер, Уильям Миллер.

— Тристан Сэдлер, — отозвался я и пожал ему руку. — Приятно познакомиться.

— Взаимно, — ответил он.

Я решил, что ему лет сорок пять. Ровесник моего отца. Но совсем не похож на него — более хрупкого сложения, с добрым, задумчивым лицом, то есть полная противоположность.

— Вы из Лондона, а? — спросил он, разглядывая меня.

— Верно, — ответил я, улыбаясь. — Что, так заметно?

Он подмигнул мне:

— Я по голосу определяю. Про большинство людей могу сказать, где они росли, с точностью до двадцати миль. Жена моя называет это «фокусом для вечеринок», но я с ней не согласен. Для меня это не просто забава.

— И где же рос я, мистер Миллер? — спросил я, предвкушая развлечение. — Можете определить?

Он прищурился, уставился на меня и молчал почти целую минуту, только тяжело дышал носом. Потом осторожно сказал:

— Чизик, наверное. Кью-Бридж. Где-то в тех местах. Попал?

Я удивленно и радостно засмеялся.

— Чизик, Хай-стрит. Мой отец держал мясную лавку. Там мы и выросли.

— «Мы»?

— Я и моя младшая сестра.

— Но теперь вы тут живете, в Норидже?

— Нет, — я покачал головой, — нет, я теперь живу в Лондоне. Хайгейт.

— Далеко от семьи забрались, — заметил он.

— Да, — ответил я. — Знаю.

Из-за стойки бара донесся звон — это стакан грохнулся об пол и разлетелся на миллион частей. Я дернулся в направлении звука, инстинктивно вцепившись в край стола, и расслабился, лишь когда владелец пожал плечами и нагнулся со щеткой и совком собрать осколки. Мужчины, сидевшие у стойки бара, насмешливо и весело заухали.

— Стакан упал, только и всего, — успокоил собеседник, заметив мой испуг.

— Да, конечно. — Я попытался засмеяться, но тщетно. — Просто очень неожиданно.

— Ты там до конца был, а? — спросил он, и я взглянул на него. Он вздохнул, улыбка сошла с лица. — Прости, парень. Зря я спросил.

— Ничего, — тихо сказал я.

— Мои два мальчика там были, понимаешь. Хорошие мальчики. Один всегда был озорником, другой больше похож на нас с тобой. Читатель. На пару лет старше тебя. Тебе сколько, девятнадцать?

— Двадцать один. — Новый возраст был мне еще непривычен.

— Ну вот, а нашему Билли теперь было бы двадцать три, а Сэму как раз исполнилось бы двадцать два.

Произнося их имена, он улыбался, но потом сглотнул и отвернулся. Сослагательное наклонение теперь часто возникало в разговоре о детях. Другие слова были не нужны. Мы несколько секунд посидели молча, и мой собеседник, неуверенно улыбаясь, снова заговорил:

— Ты даже похож на Сэма.

— Правда? — переспросил я.

Это сравнение было мне странно приятно. Я снова вошел в лес своего воображения и, продравшись через подлесок и заросли крапивы, представил себе Сэма, который любил книги и надеялся в один прекрасный день сам что-нибудь написать. Я словно присутствовал в тот вечер, когда он объявил родителям, что не станет ждать, пока его возьмут, — пойдет сам, чтобы Билли не был там один. Я представил себе дружбу братьев, заново крепнущую в учебной военной части, их отвагу на поле брани и геройскую смерть. Это Сэм, решил я. Это сын Уильяма Миллера. Я знал его.

— Наш Сэм был хороший мальчик, — прошептал мой собеседник через минуту и трижды хлопнул ладонью по столу, словно говоря: «Баста!» — Выпьешь еще, парень? — Он показал взглядом на мой полупустой стакан.

Я покачал головой:

— Пока нет. Но спасибо. У вас случайно закурить не найдется?

— А как же, — ответил он, выуживая из кармана жестяной портсигар — судя по виду, его спутник с самых юных лет.

Внутри лежало около дюжины аккуратнейшим образом свернутых папирос, он вручил мне одну. Рука у него была грязная, линии на большом пальце резко очерчены и потемнели — я решил, что от физического труда.

— Такой скрутки и в табачной лавке не увидишь, а? — спросил он, улыбаясь и показывая на папиросу идеальной цилиндрической формы.

— Верно, — согласился я. — Вы мастер.

— Не я, — поправил он, — это жена их для меня крутит. Каждое утро спозаранку, когда я еще завтракаю, она уже сидит в углу кухни с пачкой папиросных бумажек и пакетом махорки. Несколько минут — и готово. И отправляет меня с полным портсигаром. Вот мне повезло, а? Не многие женщины станут такое делать.

Я засмеялся, представив себе эту упоительную картину домашнего счастья.

— Вы счастливчик.

— А то я не знаю! — вскричал он с деланым возмущением. — А что же ты, Тристан Сэдлер?

Именуя меня так, он, видимо, хотел избежать слишком фамильярного обращения по имени; в то же время «вы» и «мистер» прозвучало бы слишком официально.

— Женат, а?

— Нет.

— Ну так есть милка в Лондоне?

— Никого особенного на примете. — Я не хотел признаваться, что и неособенного никого у меня тоже нет.

— Ну что ж, дело молодое, — сказал он с улыбкой, но без вульгарной ухмылки, с которой иногда люди постарше отпускают подобные замечания. — Я тебя не виню, да и никого из вас не виню, после всего, через что вы прошли. Будет еще время и для свадеб, и для деток, в свой черед. Но господибожемой, до чего же девчонки радовались, когда вы все вернулись, а?

Я засмеялся.

— Должно быть, так.

Я уже начал уставать: долгий путь брал свое, а пиво на пустой желудок клонило меня в сон и кружило голову. Еще один стакан меня точно погубит.

— Так у тебя родня в Норидже? — спросил мистер Миллер.

— Нет.

— Первый раз тут?

— Да.

— Значит, надумал выходной себе устроить? Отдохнуть от большого города?

Чуть поколебавшись, я решил соврать.

— Да. Приехал отдохнуть на пару дней.

— Ну так ты отличное место выбрал, точно тебе говорю. Я-то здесь родился и вырос. И мальцом тут жил, и взрослым. Больше нигде на свете не согласился бы жить и не понимаю тех, кто живет в других местах.

— Но ведь вы разбираетесь в говорах, — заметил я. — Должно быть, все же путешествовали.