Безымянлаг - Андрей Олех

– Место тут при чем? Если ты лагерь на Елисейских Полях поставишь, там все иначе, что ли, будет? – Седой зэк полез правой рукой в карман за папиросой. – Если довезешь, я тебя убивать не стану. Передай Берензону, чтобы учился играть в шахматы. Я – в форме Неверова, с документами Неверова и знаю больше, чем знает Неверов. Поймают меня, я за собой весь Безымянлаг потащу.

Вместо ответа Миша ударил локтем по руке с пистолетом. От боли в избитом плече седой выронил оружие. Водитель отпустил руль, из его рукава вылетела опасная бритва. Дед успел прикрыть шею, лезвие рассекло перчатку, глубоко войдя в ладонь. Машина вильнула, заскользила по дороге и, вылетев из колеи, ушла в кювет, взрывая носом снег. Седого бросило вперед, ночь хлынула в кабину через разбитое стекло и затопила все вокруг.

Наступило 2 декабря 1941 года. До подъема в Безымянлаге оставалось чуть меньше часа, но многие уже не спали или еще не ложились. Далеко, на Красной Глинке, в свете фар грузовика стоял, кутаясь в пальто, Берензон. Его маленькие руки раскраснелись от холода, он сжимал и разжимал кулаки, глядя, как бригада могильщиков опускает в неглубокие ямы гробы с телами охранника Жени и Вити. Могильщики торопились, еще не зная, что с кладбища поедут в место похуже этого – Елшанский карьер. Скрюченный труп Александра Константиновича Зимонина никак не хотел помещаться в ящик. Берензон отвернулся, чтобы не видеть, как его туда запихнут, из-под его очков, наверное, от холода, текли слезы.

В больнице врач Шеин встал, разбуженный плачем младенца. В горле у него горел сушняк, и Шеин жадно глотал воду, стараясь не смотреть на отражение опухшего небритого лица.

Серов смотрелся в зеркало заднего вида, машина ехала к лагерю. Лейтенанта переполняла ярость: он понял, что проиграл, но пока не понял где.

В натопленном блатном бараке Марков криком разбудил безымянную кошку. Ей все равно, что Маляр ничего не знает о Неверове, она лижет свою ногу.

Иван Андреевич, скрючившись, лежал на голых холодных нарах шестьдесят третьей палатки. Зэк-крестьянин выдал ему «Сталинскую стройку», он засунул ее под фуфайку, чтобы было теплее. Неверов думал о том, как все могло так измениться за три дня; теперь он нужен всем в лагере. Но это знание не грело.

Десятник проснулся от собственного кашля, его лихорадило, ему снилась еда.

Валентинов дописывал статью об отличном питании ударников в лагерных столовых.

От котлов поднимался пар, повара закидывали в них немытые капустные вилки.

В закрытой маленькой комнате рядом с кухней на коленях, повернувшись к востоку, сидел Ахметов; он перекладывал деньги из тайника под кафелем.

Алия заваривала чай. Она волновалась за Зою, так и не позвонившую из Куйбышева, и не могла уснуть из-за того, что Геннадий Андреевич всю ночь ходил по кабинету, сотрясая весь штаб дыхательной гимнастикой по Мюллеру.

Морозов опять уехал в Куйбышев, оставив лагерь на него, и Чернецов гнал Сережу заводить «ГАЗ-61».

Водитель неохотно поднимал голову от подушки.

Другой шофер в десяти километрах от него пока своей головой не владел, но сознание начинало потихоньку к нему возвращаться. Миша вытер кровь, стекавшую из обеих ноздрей. В его глазах еще немного двоилось, он попытался завести свой грузовик, но ничего не вышло. В карманах было пусто – ни денег, ни папирос, ни паспорта. И еще пропал шарф.

Кто-то выкинул пропитавшуюся кровью шерстяную ткань на обочину. Поднявшийся ветер подхватил шарф и, повесив на ветках дерева, полетел дальше, подгоняя в спину мужчину с короткими седыми волосами. Человек застонал, стягивая с руки пропитанную кровью перчатку, и умыл руки снегом, оставив на сугробе красные льдинки. Перед поездом надо зайти в аптеку, потом купить костюм и позавтракать. До рассвета он будет в Куйбышеве. Безымянка осталась позади.