Грех - Захар Прилепин

Мать и сама испугалась своего «убью»: такого привычного дома, произносимого часто в сердцах, когда в детстве он ломал что-то, бедокурил как-то. А теперь это слово приобрело иной смысл, жуткий для матери.

– Не убью, не убий, не убейте! – такое ей хотелось, наверное, прокричать в трубку.

Но не было тогда для крика причин: на второй день после приезда отряда у них была первая и последняя нормальная перестрелка с той стороной. Какие-то твари минут десять с трёх позиций обстреливали блокпост, выпустили по два магазина и уползли в свои горы.

И всё… До сегодняшнего дня ничего серьёзного не случалось, мать.

«Думаешь всё-таки о матери», – поймал себя Сержант.

«Не думаю, не думаю, не помню никого, самых близких и самых родных не помню», – отмахнулся от себя же, понимая, что если вспомнит другую свою, разлитую в миру кровь по двум розовым, маленьким, пацанячьим, цыплячьим телам, то сразу сойдёт с ума.

«Хочу не помнить, хочу не страдать, хочу есть камни, крутить в жгуты глупые нервы, и чтоб не снилось ничего. Чтобы снились камни, звери, первобытное…»

«До Христа – то, что было до Христа: вот что нужно. Когда не было жалости и страха. И любви не было. И не было унижения…»

Сержант искал, на что опереться, и не мог: всё было слабым и тащило за собой умереть, всё было полно душою, теплом и такой нежностью, что невыносима для бытия.

Откуда-то выплыло призываемое всем существом мрачное лицо, оно было строго, ясно и чуждо всему, что кровоточило внутри. Сержант чувствовал своей лобной костью этот нечеловеческий, крепящий душу взгляд…

Он вздрогнул и понял, что заснул на секунду. Быть может, даже меньше, чем на секунду. И был у него сон.

Присел, всмотрелся в полутемь.

– Ты чего увидел? – спросил Самара.

– Сталина, – ответил Сержант хрипло, думая о своём.

– Сержант! – окликнул Самара.

– А.

– Ты что?

– Всё нормально. Собирай посты. Пошли охотиться.

Они шли в темноте, почти не таясь.

Сержант ничего никому не сказал. Чтоб не уговаривать. Да и вообще не хотел говорить больше.

«Это чужая земля, – повторял Сержант как в бреду. – Чужая земля. Почему она так просит меня?»

«Я же был лёгок… Мне же было легко… Я умел жить легче снега… Чем так придавило меня?»

«Земля раскалывается. Сумасшедший и растоптанный Восток. И призраки, и мерцающий прах Запада. И магма, которая всё поглотит».

«…И не за что держаться…»

– Ты куда ведёшь нас? – спросил Рыжий.

Сержант молчал, никак не понимая, что значат эти слова.

– Я веду вас, – ответил он с трудом.

– Я не понял, Сержант, – окликнул Рыжий грубо. – Я тебе не верю, Сержант. Куда ты?

«Я ведь тоже люблю Родину, – думал Сержант, глядя в темноту и спотыкаясь. – Я страшно люблю свою землю. Я жутко и безнравственно её люблю, ничего… не жалея… Унижаясь и унижая… Но то, что расползается у меня под ногами, – это разве моя земля? Родина моя? Куда дели её, вы…»

Сержант достал фляжку, выпил последний глоток воды.

– Сержант, ты что молчишь? – спросил Самара, голос его дрожал.

И Витька сопел близко, заглядывая Сержанту в лицо.

Только Кряж стоял поодаль, уверенный и твёрдый.

– Да что вы ссыте, всё нормально, – ответил Вялый.

– Всё нормально, – повторил Сержант громко.

– Ты помнишь, куда идти? – спросил его Вялый.

– Да.

Он помнил и вывел своих, сквозь темноту, прямо к постройкам: метрах в ста от них бойцы присели на корточки.

База иногда постреливала. Редкие трассеры взрезали тьму и втыкались в крыши и стены построек.

Откуда-то близко ответила автоматная очередь, бойцам показалось, что стреляли по ним, все разом упали в песок руками, животами, лицами… но стреляли в другую сторону.

– Там стоит «козелок», – сказал Сержант. – Сейчас мы его заберём.

– Зачем? – спросил Рыжий.

– Домой поедем, – ответил Сержант. – Я отвезу тебя домой, Рыжий, – повторил Сержант зло.

Они поползли, иногда останавливаясь и прислушиваясь.

Сержант слизнул с камня солёное и перебирал на языке и зубах хрусткие песчинки.

В голове его не было ни единой мысли.

– …там ключа нет… если… ключа? – донеслось до него: Вялый шептал.

– Я заведу, – ответил Сержант. – Крышку… сниму… проводки… Я умею… Херня.

Метрах в двадцати залегли и лежали несколько минут, не шевелясь.

Кто-то засмеялся внутри построек.

И опять тихо.

– Кряж, – позвал Сержант. – Все сядут в салон, а ты – назад, в кандейку.

Кандейкой называли отделение позади сидений «козелка».

– Когда тронусь, влепи из граника… по ним.

Кряж кивнул.

– Ждите, – сказал Сержант всем и пополз.

Медленно, медленнее растущего цветка, он проползал последние метры до машины. Лёг у колеса, гладя шину, словно железный «козелок» был животным, которое могло напугаться.

Сержант привстал и, согнувшись, стараясь ступать тихо, обошёл машину.

Поискал ручку… вот она, ледяная… Поднял голову и посмотрел в окно, ожидая увидеть с той стороны прижавшиеся к стеклу сумасшедшие глаза. Никого не было, ничьих глаз.

Опустил ручку вниз и потянул дверь на себя.

Просунул голову в салон и скорей принюхался, чем пригляделся. Живым, спящим человеком там не пахло.

Пахло ушедшими чужими людьми, грязью, потом, порохом.

Сержант закинул ногу и, ухватив руль, перенёс всё тело в салон. Раскинулся на сиденье и даже закрыл глаза на секунду.

«Не думай», – попросил себя.

Провёл подслеповатой в тёмной машине рукой и дрогнул: вроде ключ.

Нагнулся: да, ключ. В замке зажигания. Не забрали.

«А на фиг им забирать ключ, кто тут украдет машину…»

И рация… Где рация? Вот рация.

В постройках снова захохотали: нелепым, дурным хохотом.

Сержант прислушался и вдруг подумал быстро: «Да они обдолбанные… Так смеются обдолбанные… Первым делом, наверное, аптеку в селе вскрыли…»

Ему было легко, легко и просто, и всё улеглось на свои места.

Он трогал руль, рычаг скоростей, педали, приноравливая себя к машине, чтоб ничего не спутать.

«И базу не штурмуют, – думал он, не торопя себя. – Блокировали. Своих ждут, надо понимать. Подкрепления. Зато наши, наверное, все целы. Не было ведь штурма. Хорошо. Будьте живы, мужики. Скоро прилетят вертушки. И будет чертям… будет им…»