Похвала правде - Торгни Линдгрен

Я всегда ел быстрее других. А тут обнаружил, что протезом есть краба чертовски удобно. Вилка не нужна.

— В последнее время я много размышлял об искусстве и о жизни, — сказал я, жуя краба. — Это как бы два отдельных мира. Вот бы как-нибудь их соединить.

— Да, — сказала она. — Это тоже искусство.

— Пожалуй, я никогда не ценил жизнь так, как она того заслуживает. И переоценивал искусство.

— Вполне возможно. У меня тоже бывали такие периоды.

— Ты очень мне помогла. Благодаря тебе я многое понял.

— Я просто делаю все, что в моих силах. Сделать больше просто нельзя.

Икру и печенку она не ела. Ковыряла вилкой те крохи мяса, до которых могла добраться.

— Я с удовольствием доем все, что ты оставляешь, — сказал я.

— Замечательно. Я несколько переборчива в еде.

— Вообще-то, мне кажется, твое место в мире искусства. Когда писала «Грезы под небом Арктики», ты была собой. И мне искренне хочется помочь тебе.

— Я не уверена, что разница так уж велика. Увлеченность — вот что главное. И в искусстве, и в жизни.

— Мне нужно освободиться от искусства, — сказал я. — А тебе — вернуться к нему. Поэтому ты получишь «Мадонну».

— Но ведь и служить обществу иной раз восхитительно.

— Никому она не достанется так дешево. Тебе я готов отдать ее практически даром.

Она протянула мне крабовый панцирь с почти не тронутым содержимым.

— Я не смогу радоваться ей, — сказала она, — если не буду знать, что все оплатила.

— Ты же сама так много мне подарила. К примеру, сейчас: без малого двух крабов.

Она вышла на кухню, я слышал, как она мыла руки. В ее крабе икры было еще больше, чем в моем. Вернулась она со старой синей варежкой, расшитой звездочками. Там лежали деньги.

— Это все, что мне удалось наскрести, — сказала она. — Работа у нас в налоговом ведомстве не больно-то денежная.

Я сунул левую руку в варежку, пощупал — и впрямь не особенно много, сказал, однако, другое:

— Да тут целое состояние! А искусство чертовски упало в цене. Рынок почти сдох.

— На искусство так смотреть нельзя. Искусство — это духовность. Оно не имеет касательства ни к деньгам, ни к рынкам.

— Через неделю можешь забрать ее, — сказал я.

— Да, я знаю порядки.

Затем я подмахнул договор купли-продажи и расписку, которую составила она. И затолкал варежку в сумку.

— Ты, может, и не поверишь, но для меня это огромное облегчение. Я от нее отделался. И она в надежных руках.

Она стояла у окна и махала мне вслед, когда я пошел прочь. Нет, не махала, а делала обеими руками какие-то порывистые, энергичные знаки. Я сразу понял смысл. Таким жестом Дардель прощался на вокзале или на аэродроме со своими друзьями, и означает он вот что: МЫ НАВЕРНЯКА БОЛЬШЕ НЕ УВИДИМСЯ, И НАМ НА ЭТО ПЛЕВАТЬ.

Переночевал я в пансионе, в одном из фабричных поселков на краю равнины. Хозяйка меня узнала.

— Новые дела затеваешь, — сказала она, подмигнув.

Я и думать забыл, что кто-то может меня узнать. И сперва хотел сказать, что она ошиблась, что я совсем другой человек. Но потом сказал что-то в том смысле, что, мол, идей у меня пруд пруди, а жизнь коротка и хочется все успеть.

Из пансиона я позвонил Пауле:

— Все мои тревоги вот-вот останутся позади, как только я буду твердо знать, что о «Мадонне» позаботятся.

А потом я уснул, подложив под голову велосипедную сумку, она была достаточно хорошо набита.

Судебный исполнитель сказал, что весьма польщен. Он ожидал, что я приеду за ней. Когда несколько дней назад я позвонил, он разволновался и ушам своим не поверил, но вместе с тем преисполнился спокойствия и уверенности. «Мадонна» принадлежит ему. В глубине души он давно это знал. С той самой минуты, как ее поручили его заботам, знал, что не выдержит разлуки с нею. Она не просто висела на стене у него в кабинете, но, что называется, вросла ему в душу. Смиренное преклонение — так он описал свои чувства.

— Такие уж мы есть, коллекционеры, — сказал он. — Живем, постоянно изнывая от страха.

— Да-да, знаю, — отозвался я.

— Мы, — продолжал он, — собираем не предметы, не картины, а обстоятельства и взаимосвязи. Или совпадения. Между субъектом, собирателем, и объектом, произведением. Можно сказать, постоянные чувственные восприятия. Любовь, которая никогда не умирает. Не хочешь взглянуть на мою коллекцию?

— Спасибо, — поблагодарил я, — время не позволяет. К тому же я покончил со всем этим и не хочу будить прошлое.

Мы сидели в маленьком салоне его виллы. Стены сплошь были увешаны картинами, но я не обращал на них внимания, не хотел смотреть. Увы, я не сумел по-настоящему представить себе, какие муки причинит мне продажа «Мадонны», ведь каждый раз я испытывал одинаково сильную боль.

Он предложил обсудить цену.

— Нет, — сказал я. — Для нее это унизительно.

— Так полагается. Усиливает переживание.

— Нет, — повторил я.

— Она будет самой дорогой картиной в моей жизни, — сказал он.

— Настоящий коллекционер должен иметь такую, — заметил я.

— Собственно говоря, она для меня дороговата. Мне бы следовало отказаться. Пожалею ведь. Разумнее всего забыть о ней.

— Неужели? — сказал я.

Тогда он достал деньги, он сидел на них, а я думал, это у него подушка. И он тоже получил расписку.

— Приятное ощущение, — сказал он. — Я боялся, мы не сойдемся. Когда покупаешь искусство, надо соблюдать осторожность, словно касаешься тонкого льда. Все вдруг может лопнуть. Сделка, связанная с искусством, — самая тонкая и хрупкая субстанция, какая может соединить двух людей.

Когда я открыл подушку и высыпал деньги в велосипедную сумку, он сказал:

— Забавно, я тоже нахожу, что считать деньги противно.

— Тут все дело в протезе, — объяснил я. — Он чертовски бесчувственный. Нельзя им считать деньги.

В четыре я вернулся в Стокгольм.

Эспаньолка открыл сразу, едва я нажал кнопку звонка; как и прошлый раз, он стоял у двери и ждал меня.

На нем был синий халат с монограммой на грудном кармане.

— Вообще-то у меня постельный режим, — сказал он. — Ты уж извини.

Впереди меня он прошел в комнату Кандинского. Выглядел он плачевно. Исхудал, одна тень осталась, халат висел на нем как на вешалке, лицо сморщилось, пожелтело. Руки дрожали, я заметил, когда он смешивал для меня «Für immer selig».

— Для меня это теперь под запретом, — сказал он, протягивая мне стакан. — Но у тебя вся жизнь впереди.