Персики для месье кюре - Джоанн Харрис

Возможно, именно поэтому она меня и возненавидела. Потому что я знал все ее тайны. Потому что я был единственным, кто знал, что муж ее бьет. И все же позволял Полю-Мари расплачиваться за столь тяжкий грех всего лишь неоднократным прочтением «Аве, Мария», но сам ни во что не вмешивался. С тех пор Жозефина в церкви и не бывает. Ведь Бог ее не защитил. Но, что гораздо важнее, я тоже не защитил ее — я был связан по рукам и ногам святыми обетами и тайной исповеди.

И все же сегодня мне показалось, будто вернулась та, прежняя, Жозефина — или, по крайней мере, ее призрак. Теперь она, правда, всем кажется очень уверенной в себе, и, похоже, никто, кроме меня, не замечает, что это не совсем так; люди не видят этой вечной морщинки у нее между бровями; не обращают внимания на то, как при разговоре она отводит глаза — точно лгущий ребенок. Что-то у нее на уме, подумал я; что-то такое, в чем ей хотелось бы исповедаться. Что-то связанное с Вианн Роше…

— Послушай, Жозефина, — сказал я. — Я ценю твою доброжелательность, но спасать меня вовсе не нужно. Ни Вианн, ни тебе. Я вполне способен о себе позаботиться.

Она недоуменно захлопала глазами:

— Так вы думаете, что я поэтому вас пригласила?

Ее удивление, несомненно, было абсолютно искренним. Что-то явно ее тревожило, но эта тревога не имела ни малейшего отношения ни ко мне, ни к тем неприятностям, что на меня свалились.

— В чем дело, Жозефина? — спросил я. — Ты поссорилась с Вианн?

— О нет! Вианн — моя самая любимая, самая дорогая подруга…

— В таком случае почему же ты не хочешь идти к ней одна? — Я говорил с нею на редкость мягко; я никогда не разговариваю подобным образом с такими особами, как Каро Клермон. — Разве ты не хочешь с ней повидаться?

Готов признать: целился я наугад. Но Жозефина вздрогнула, и я понял, что попал в цель.

— Не то чтобы не хочу, — промолвила она, — но… люди со временем так меняются… — Она вздохнула. — Я не хочу ее разочаровывать.

— А почему ты думаешь, что разочаруешь ее? — спросил я.

— У нас с ней было столько планов! И она так много сделала, чтобы помочь мне. Я всем ей обязана! А теперь… — Она подняла глаза, посмотрела на меня в упор и спросила: — Месье кюре, вы можете оказать мне маленькую услугу?

— Все, что угодно, — сказал я.

— Я уже восемь лет не хожу в церковь, и мне стало казаться, что дальше так жить нехорошо. Но сейчас вы здесь, и я бы хотела… Скажите, вы не могли бы выслушать мою исповедь?

Это было так неожиданно, что я заколебался.

— Разумеется, но отец Анри был бы…

— Отец Анри меня совершенно не знает, — сказала она. — Да и все мы здесь ему безразличны. Ланскне для него — просто еще одна деревня, еще одна ступенька на лестнице, ведущей в Рим. А вы здесь уже сто лет, отец.

— Ну, не совсем сто… — суховато возразил я.

— Но вы меня выслушаете?

— Но почему именно я?

— Потому что вы способны понять. Потому что вы хорошо знаете, что такое стыд.

Я молча допил свой café-cognac. Жозефина, разумеется, права. Это я знаю хорошо. Я отлично знаком с этой Сциллой, как и с Харибдой моей извечной гордыни, которая столько лет была моей верной спутницей. И голос Сциллы моего стыда вечно звучит в сердце, напоминая о просчетах и падениях, однако Харибда моей гордыни с пылающим мечом заслоняет мне путь к прощению.

Два слова. Прости меня. Вот и все, что требуется. И все же я никогда этих слов не произносил. Ни во время исповеди, ни родственнику, ни другу, ни самому Всевышнему…

— Вы примете мою исповедь, отец мой?

— Конечно.