Чероки - Жан Эшноз

Другие, конечно, скоро подойдут, но пока еще никого нет. Стояло воскресное утро; широкий холодный серый отрезок бульвара Менильмонтан пересекали поперечные аллеи, окаймленные голыми черными деревьями, под которыми пылились угнанные, а затем брошенные машины, отраженные в стеклянных витринах мраморщиков и торговцев цветами у входа на кладбище Пер-Лашез.

Пройдем в ворота: старые женщины с хозяйственными сумками, набитыми цветочной рассадой и объедками для здешних кошек, набирают из-под крана воду в бутылки. Служащий в синей спецовке раздает планы кладбища группе молодых людей. Проходят и другие группы, иногда в черном. Рабочий-подсобник в длинном фартуке и полотняной шляпе везет куда-то влево тачку с увядшими букетами. Трое одиноких мужчин, две пары, девочка-подросток. Вроде бы не так уж мало народа, но кладбище необъятно, люди находятся далеко друг от друга, и им не удается заполнить эту пустоту. Не всегда понятно, для чего они пришли, — то ли прогуляться, то ли навестить кого-то определенного. На часах двадцать минут второго, стоять тут холодновато, смотреть не на что, давайте-ка выйдем.

Вдали появился Бенедетти, медленно шагавший к воротам. Утро он провел на другом кладбище, где хоронил жену, а затем, ожидая погребения Риперта, убивал время в кафе у перекрестка бульвара Шаронн и улицы Терр-Нёв; в глубине зала, на возвышении, стоял бильярд, окруженный столиками. Бенедетти был не очень голоден и съел только крутое яйцо, запив его газировкой. Он расположился слишком близко к бильярду и мешал игрокам; ему намекнули, что хорошо бы отодвинуться, и он пересел подальше. Потом выпил кофе в баре. Клиенты, делавшие ставки, обменивались у него за спиной мнениями о матчах и спортивными газетами, размахивали квитанциями, просили букмекера «шлепнуть печать». В тот момент когда Бенедетти уже почти дошел до кладбищенских ворот, рядом с ним остановилась машина. Вышедшие из машины Бок и Лилиан Бок долго, с чувством пожимали ему руку.

Тем временем через вторые, дополнительные ворота в глубине тупика, замыкающего улицу Реюньон, на кладбище также входил Жорж Шав в сопровождении Дональда и Кроконьяна. Они неторопливо шагали по аллеям (спешить им было некуда), машинально свернули направо, к стене Коммунаров, читая на ходу имена и надписи на стелах. Еще издали, у поворота круговой аллеи, огибавшей в этом месте девяносто седьмой участок, Жорж заметил Кремье, который шел в их сторону вместе с Гильвинеком, опиравшимся на английскую трость; рядом семенила какая-то женщина. При виде офицеров полиции Дональд и Кроконьян скромно повернули к Эдит Пиаф. Жорж в одиночестве продолжил путь до самой могилы Жака Дюкло.

— А, вот и вы, — сказал Кремье. — Ну до чего же огромное кладбище, тут и заблудиться недолго.

— Мне кажется, лучше пройти вон там, — ответил Жорж, указывая в точку, максимально удаленную от голоса великой певицы.

— Да, большое кладбище, — повторил Кремье.

— Сорок три гектара, шеф, — уточнил Гильвинек, обводя вокруг палкой.

— Кончай наконец звать меня шефом, — мягко упрекнул его Кремье. — Ты же знаешь, мы с тобой в одном звании.

Гильвинек обвел Жоржа недоверчивым взглядом сторожевого пса. Сопровождавшая его женщина, белобрысая и коренастая, отличалась таким же багровым лицом, как он сам; вряд ли ее глаза настолько заплыли от одних лишь слёз утраты. Нетрудно было представить, как они с муженьком крепко, с душой выпивают по вечерам в кухне, прежде чем отойти ко сну.

Встречу назначили на Центральном круге, откуда предстояло идти к двадцать восьмому участку, где у родных Риперта, в двух шагах от сердца маршала Мортье, была семейная могила. Когда Жорж и полицейские добрались до круга, там уже стояла группа людей. Здесь были все или почти все, только Дональд с Кроконьяном двигались параллельно основному шествию, прячась за деревьями и памятниками, точно обезьяны, шныряющие в зарослях вокруг разбитого лагеря.

Некоторых пришедших Жорж не знал — наверняка это были родственники усопшего, а среди них пожилая дама в рыжих мехах, физически поддерживаемая насупленным подростком в Perfecto, а морально — низеньким суетливым человечком с тонкими усиками и обликом страхового агента, в бежевом габардиновом плаще и пятнистой бежево-коричневой шляпе с узкими полями и оранжевым перышком, торчавшим из-за ленты. В отличие от подростка он выглядел радостно-оживленным, как будто уговорил клиента подписать страховку на все случаи жизни. Он слегка походил на Риперта — вполне мог доводиться ему братом.