Сердце в опилках - Владимир Кулаков

…Павлик ехал в поезде, прислонясь к холодному стеклу вагонного окна. Он взял боковое место в плацкарте первого попавшегося проходящего поезда, шедшего через Воронеж.

Была глубокая ночь. Потрёпанный полупустой вагон спал, благоухая всеми запахами поездов дальнего следования. Печка топилась плохо. Было холодно и грустно. Перед глазами мелькали полустанки, редкие огоньки на столбах, тёмной заснеженной полосой чернел нескончаемый лес. Нет-нет, ухнув, пролетал мимо встречный поезд, толкнув воздушным потоком и без того качающийся вагон.

Чем дальше Пашка Жарких уносился в ночь, тем острее чувствовал, что теряет в своей жизни что-то главное, настоящее. В животе у него урчало. За последние дни он дважды заходил в цирковой буфет, что-то там кажется ел. Вечером, приходя в гостиницу, сил хватало только на то, чтобы раздеться — падал «без ног». Сейчас голод напомнил о себе, но досаждающие мысли, словно зубная боль, отгоняли это чувство на второй план.

Обидел Захарыча ни за что! — сверлила одна и та же мысль, словно привязавшаяся муха. — Неудачник!.. А что я знаю о нём? Вон у него сколько медалей и орденов — просто так их не давали. Ребята говорили, он в своё время был таким наездником, что перед ним именитости шапки ломали. Не всегда же он был стариком. Эх, Павел Александрович! — укорял себя Пашка, покусывая от досады пальцы, — Дубина ты стоеросовая!.. Близких всегда укусить просто: знаешь — простят. Вот и кусаем, грызём. Это как обидеть маму. Самое большее, что она сделает — заплачет…

Пашке так стало нестерпимо горько и тоскливо, особенно, когда вспомнилась мать, что он тихо, по-мужски, заплакал.

Поезд, словно подтверждая Пашкины рассуждения, стыдил, «поддакивая»:

— Так-так, так-так, так-так…

…Родной Воронеж встретил лёгкой позёмкой и солнцем. Мороз был, но не «кусался». Пашка брёл по знакомым улицам, всматривался в них, будто не был здесь много лет. И Захарыч, и Валентина, и все знакомые цирковые остались где-то невообразимо далеко, как в прошлой жизни. Чувство стыда и ощущение глупости своего поступка занозой саднили душу.

Он не заметил, как добрался до своего района. Вот и частный дом с покосившейся калиткой. Всё в полном запустении. Палисадник выглядывал из-под тонкого слоя снега чёрными палками, сожжённого морозом, бурьяна. Мутные окна давно не мыты. Стены поблекли и потеряли цвет. На широкой ухоженной улице знаменитой Чижовки его дом смотрелся, как нищий среди праздничной толпы. Жалость резанула Пашкино сердце. Но что он мог сделать в свои семнадцать с половиной лет?..

На обшарпанной двери висел ржавый замок. Пашка пошарил под крыльцом в потаённом месте — пусто…

— Никак Павел вернулся? — из-за забора раздался голос соседки бабки Дуси. — Ключ у меня — забрала от греха подальше. Заходи!..

Пока Пашка обедал, он узнал, что его тётку отправили на принудительное лечение в область.

— Совсем была плоха, около забора валялась… — сообщила гостеприимная хозяйка. — Она как получала деньги, так в запой. Вот мы и решили её, родимую, спасти. Не бросать же, зима, того гляди замёрзнет — человек всё же…

Пашка с наслаждением съел наваристого борща. Бабка Дуся знатно его всегда готовила. Когда умерла мама, она под разным поводом зазывала его покормить. Повод был всегда — Пашка дружил с её внуком Сашкой. Тот на год был старше, поэтому «верховодил».

— А Шурка где?

— Так его в ноябре призвали. На Дальнем Востоке служит, ракетчик. Уже три письма прислал.

Пашка от сытости и бессонницы начал «клевать носом».