Бес смертный - Алексей Рыбин

Люди духа – чистые говнюки. Они не подметают дома полы и не застилают после сна кровати. Они не читают Ницше и Пруста, потому что давным-давно их прочитали, они знают все тонкости фен-шуй и сами составляют гороскопы. Самые отвратительные и изощренные из них знают латынь. О подонках же, владеющих готским языком, мне даже и думать не хочется.

Десятилетиями они бродят по городу в нейлоновых куртках, которые под стать бомжу среднего достатка, и рваных ботинках, напоминающих о пятилетке качества и о том, что «экономика должна быть экономной».

Они в леденящих кровь количествах пьют напиток, который называют «кофе». Темный порошок из жестяных банок разводят водой в грязной кружке и пьют, покуривая ядовитые сигареты – подделки под продукцию известных табачных фирм.

Унитазы в их квартирах сломаны, горячая вода отключается чаще, чем у обычных, бездуховных и малограмотных людей.

Как правило, они плохо разбираются в музыке, а то, что знают, понимают очень своеобразно. В основном, их вкусы фиксируются на ископаемом попе – Моцарте, Бахе, Равеле и Паганини. Из тщательно выпестованного мазохизма они ходят на концерты, в которых исполняются произведения Шнитке и других деструктивных композиторов. Вообще, мазохизм у них считается основным атрибутом духовности, и они так в него вжились, что устраивают для себя разнообразные муки машинально, не задумываясь о том, что творят.

С той же легкостью они терпят невзгоды и лишения бытового свойства. На их лестницах не горят лампочки, дверные замки сломаны, так же как и дужки очков. Двери не закрываются, а очки постоянно падают на пол. Линолеум отклеивается от пола, а обои от стен, потолок грязен, сантехника, как правило, еще советского производства, захлебывается, не справляясь с отправлениями людей духа, так как изначально была рассчитана на удовлетворение естественных потребностей людей с невысокими интеллектуальными запросами.

Они неопрятны и моются дешевым, едко пахнущим мылом. Они всюду носят с собой унылые, старые вещи в полиэтиленовых пакетах.

Они работают на самых низкооплачиваемых работах, хотя могли бы заколачивать приличные деньги. Поскольку они всегда и всюду опаздывают, телефоны их регулярно отключают за неуплату. Они необязательны, они любят брать у знакомых книги (почитать) и кассеты (посмотреть) и никогда не возвращают в срок.

Я исключил из круга общения всех людей духа. Мои знакомые – прагматичные, веселые люди, которые хорошо питаются и одеваются со вкусом, для этого не нужно иметь много денег, нужно просто относиться к себе с элементарным уважением.

Кирсанов был писателем, поэтому к людям духа отношения не имел.

– Значит, ты не любишь интеллигенцию, – сказал он, когда мы вышли из «Достоевского».

– Не люблю, – ответил я и плюнул на асфальт. – Когда я вижу человека духа, то стараюсь перейти на другую сторону улицы.

– «Когда я слышу слово „культура“, моя рука тянется к пистолету», – процитировал кого-то Кирсанов, и я плюнул на асфальт еще раз.

– Моя не тянется, но я их терпеть не могу.

Мы шли по Литейному в сторону Невы. День не собирался умирать – солнце било в глаза, и трудно было составить впечатление о времени. Однако народу на Литейном, несмотря на погожий и совсем уже летний вечер, было мало. Можно сказать, вообще не было. Лишь далеко впереди, в районе резиденции нашего местного КГБ, маячили две фигуры.

– Сегодня что – праздник? Или траур? – спросил я Кирсанова.

– Да нет. Ничего похожего. А что?

– Народу что-то мало.

– И очень хорошо, – кивнул мой товарищ. – Странно вообще-то, – продолжил он тему, на которую я съехал на последней рюмке в «Достоевском». – Странно, с чего бы это ты так на них взъелся?

Я весь день рассказывал Полувечной о себе. Наверное, не совсем то, что она хотела от меня услышать.

Ей были нужны рассказы о проблемах, которые у меня возникали, и о том, как я с ними справлялся. О ментах, об отмененных концертах, о бандитских наездах, о кучах баб и наркотиках, о повальном алкоголизме музыкантов, о финансовых аферах и неуплате налогов, о драках и ресторанных скандалах, о разгромленных гостиничных номерах.

Мне все это было неинтересно. Я бы с удовольствием отдыхал после концертов в одиночестве, безо всяких баб, бандитов и ментов. Я ненавижу бесплатные концерты и уже много лет не играю так называемых благотворительных.

– Они ведь приятные в большинстве своем люди, – говорил Кирсанов. – Безобидные и безопасные бездельники.

– Они – главный тормоз. Они все живут в позапрошлом веке. Они убивают музыку.

– Мы зайдем сейчас еще в одно местечко, – сказал Кирсанов. – А почему это они убивают музыку?

Я плюнул на асфальт в третий раз за вечер. Вокруг, если не считать парочки вдалеке, по-прежнему никого не было.

Потому что они пришельцы. Гости из прошлого. Они до сих пор не считают рок-музыку музыкой. Для них музыка – это секта, куда можно попасть, только имея в кармане диплом консерватории. Все остальные заниматься музыкой не имеют права. Они слушают попсу восемнадцатого века с похоронным выражением лиц, а от этой музыки нужно просто сидеть и торчать – пить вино, обнимать девушку, может быть, молиться, что, в общем, примерно то же самое. А они заставляют людей ерзать на жестких, страшных для человеческого зада креслах по три часа – не чихать, не кашлять, конфетами не шуршать и спину держать прямо.