Южнорусское Овчарово - Лора Белоиван

Том очень не любил ночевать в кустах. Иначе говоря: он не любил спать там, где его заставал нетрезвый час, совпадавший с темным временем суток. Это было сродни idée fixe – в любом состоянии добираться домой и проводить ночь в собственной постели. Хорошее, ценное правило. Особенно если учесть, что зима не являлась для Тома причиной сохранять трезвость; именно из соображений безопасности Том перемещал зимнее пьянство на первую половину дня (это во-первых) и ближе к дому (во-вторых). Теперь же было лето, практически никакого риска. В ту ночь Том был так пьян, что дорога домой стала для него чем-то вроде покорения Эвереста. Ему действительно казалось, что иногда она почти вертикальная: тогда он опускался на четвереньки и полз по ней вверх – цепляясь правой рукой за бордюр, подтягивая туловище, словно бордюр являлся перилами. Том был крепким мужчиной, способным преодолеть любое внезапное бездорожье, он даже был сильнее, чем пятнадцать лет назад, – и делался сильнее год от года: почти ежедневное устремление к дому тренировало его, не позволяло хиреть мышцам. Но в этот раз дело шло трудно. Крутой подъем был еще не всей бедой; главная беда началась, когда Том наконец вскарабкался на площадь перед Домом культуры. Объемные тени от фонарей и деревьев лежали на растресканном асфальте торжественно и грозно. Увидев плато, заваленное буреломом, Том даже заплакал от отчаяния. Повиснув на бордюре и вытирая слезы свободной левой рукой, Том прислушивался к внутреннему голосу: пропадать? не пропадать? Голос молчал. В конце концов, Том решил взять ответственность на себя и нырнул в схватку с древесными богами, чтобы, если повезет, вынырнуть победителем на противоположной стороне.

Матерясь – то громко, то неразборчиво, – он начал перелезать через тени.

Из всех раздражающих факторов, присущих, с его точки зрения, любой деревне, больше всего Захарова бесило, что в Южнорусском Овчарове явно существовали собственные правила решения деловых проблем. Из каких пунктов эти правила состоят, что за шифр оберегает их от непосвященного человека, где хранится и как звучит то волшебное слово, что способно прорвать атмосферу взаимного непонимания, – сперва у Захарова было очень много вопросов, а к концу недели остался лишь один: что они делают со временем?

Захаров сходил с ума. Он чувствовал, как увязает в Овчарове, будучи не в состоянии сдвинуть заурядное, в сущности, дело с мертвой точки. Он приехал сюда искать подземные минеральные источники, а все, что ему удалось свершить за семь дней, – это заправить машину на местной бензоколонке и поселиться в бывшем доме колхозника, сделавшем головокружительную карьеру: на дверях старинного, длинного, как пакгауз, пристанища висела табличка с надписью «Hotel». Но поселился он здесь в первые пятнадцать минут пребывания в деревне, а после этого не произошло ничего. Не был решен ни один вопрос из того списка, с которым он сюда прибыл. И кому только скажи, почему так случилось, – не поверят. Захаров и сам понял причину своего надвигающегося сумасшествия, лишь когда оно угрожающе приблизилось, наклонилось над ним и заглянуло в глаза, то ли холодно, то ли ласково. В какой-то момент ему стало казаться, что местные жители обитают в ином, недоступном ему временном континууме. Они назначали встречу и не являлись на нее, они звонили по его объявлению, радостно соглашались с богатыми условиями и больше не перезванивали. Такого не случалось ни в одной местности из тех, где Захарову доводилось работать прежде.

В представлении Захарова местный континуум начинал выглядеть тяжелым верблюжьим одеялом, накрывающим деревню: население либо застревало в его складках, либо проваливалось в конверт пододеяльника, пропадая там навсегда. Захаров стал подозревать, что координатами времени здесь являются не цифры, а что-то совершенно другое, очевидное каждому школьнику или забулдыге, но недоступное чужаку. Или, что еще хуже, все сговорились дразнить и разыгрывать его. И делали это так артистично, с такими искренними лицами, с такими доброжелательными улыбками, что ожидать от этих людей можно было чего угодно.