Бродяги Дхармы - Джек Керуак

Всевозможные люди рекой текли из города — слухи о знаменитой вечеринке кружили по всем нашим барам. Я вдруг поднял глаза: Алва и Джордж бродили нагишом.

— Что вы делаете?

— О, мы просто решили снять одежду.

Никто, казалось, не возражал. И впрямь: я видел, как хорошо одетые Какоэтес и Артур Уэйн вели вежливую беседу при свете костра с двумя голыми безумцами — серьезную такую беседу о положении в мире. В конце концов, Джафи тоже разделся и продолжал бродить везде со своим кувшином. Всякий раз, когда какая-нибудь из его девчонок бросала на него взгляд, он испускал громогласный рев и кидался на нее, а та с визгом вылетала из дома. Безумие. Что случилось бы, если бы легавые из Корте-Мадеры про это прослышали и с ревом примчались бы на своих патрульных машинах? Костер горел ярко, все жившие вдоль дороги могли спокойно наблюдать всё, что происходит во дворе. Но, тем не менее, у костра, с едой на столе, рядом с гитаристами, среди покачивавшихся под легким ветерком деревьев странным образом несколько обнаженных мужчин не казались неуместными во всей этой компании.

Я поговорил с отцом Джафи и спросил у него:

— Что вы думаете насчет того, что Джафи голый?

— О, да мне наплевать — что до меня, так Джаф может делать все, что ему хочется. Слушай, а где эта здоровенная старуха, с которой мы плясали? — Он был чистейшим папашей Бродяги Дхармы. Ему тоже пришлось несладко — особенно поначалу, когда он жил в лесах Орегона, и приходилось заботиться обо всем семействе в хижине, которую сам построил, с мозолями и потом, пытаясь вырастить хоть что-нибудь в безжалостной стране с суровыми зимами. Теперь он стал зажиточным подрядчиком по малярным работам, выстроил себе один из прекраснейших домов во всей Милл-Вэлли и хорошо воспитал сестру Джафи. Мать же у Джафи жила одна в пансионе где-то на севере. Джафи собирался ухаживать за нею, когда вернется из Японии. Я видел у него одно одинокое письмо от нее. Джафи говорил, что его родители разошлись с предельной окончательностью, но когда он вернется из монастыря, то прикинет, как о ней можно будет позаботиться. Джафи не любил о ней разговаривать, а его отец, разумеется, вообще никогда ее не поминал. Но мне его батя понравился — как он отплясывал, безумный, весь в поту, как не обращал внимания ни на какие чудачества, что происходили вокруг, как позволял всем делать то, чего они все равно хотели, и как уехал около полуночи домой, осыпаемый дождем цветов, который танцевал по крыше его машины, оставленной прямо на дороге.

Эл Ларк там был еще одним славным парнем — он полулежал, пощипывая струны своей гитары, беря разрозненные рокотавшие блюзовые аккорды, а иногда наигрывал фламенко и смотрел в пространство перед собой, а когда вечеринка в три часа утра завершилась, они с женой уснули в спальниках прямо во дворе, и я слышал, как они возились в траве:

— Давай потанцуем, — говорила она.

— Ах, да спи ты! — отвечал он.

Психея и Джафи той ночью разругались, и она не захотела подниматься с ним на горку и отдавать дань его свежим белым простыням — и вылетела из дому, хлопнув дверью. Я смотрел, как Джафи поднимается по склону, пьяно покачиваясь: вечеринка окончилась.

Я пошел проводить Психею до машины и сказал:

— Перестань, зачем ты делаешь Джафи несчастным в его прощальную ночь.

— Ох, он гадко со мною обошелся, пошел он к черту.

— Да перестань же, никто тебя у нас на горке не съест.

— Мне плевать, я еду домой, в город.

— Это не очень красиво с твоей стороны — к тому же, Джафи мне сказал, что любит тебя.

— Я в это не верю.

— Такова жизнь, — ответил я, отходя прочь с кувшином, полным вина: я зацепил его за ручку одним пальцам и направился наверх, слыша, как Психея пытается сдать назад и развернуться на узкой дороге: задние колеса у нее соскользнули в канаву, и она так и не смогла оттуда выбраться, и все равно пришлось заночевать у Кристины на полу. А тем временем Бад, Кафлин, Алва и Джордж разлеглись у нас по всей избушке на различных одеялах и в спальниках. Я расстелил свой мешок в сладкой траве и почувствовал себя самым везучим во всей компании. Итак, вечеринка завершилась, с воплями покончено — а что достигнуто? Я запел в темноте, услаждая себя глотками из кувшина. Звезды были ослепительно ярки.

— Комар величиной с гору Сумэру — гораздо больше, чем ты думаешь! — заорал Кафлин изнутри, услыхав, как я пою.

Я завопил в ответ:

— Конское копыто — нежнее, чем выглядит!

Из избушки в семейных трусах выбежал Алва и стал танцевать и выть свои поэмы прямо в траве. В конце мы раскрутили Бада, и он горячо заговорил о своей последней идее. У нас там закрутилась новая вечеринка.

— Пошли вниз, посмотрим, сколько девок осталось! — Я спустился с горки, половину пути просто прокатившись по траве, и снова попытался заставить Психею подняться к нам, но она обрубилась на полу, как электролампочка. Угли от огромного костра были все еще раскалены докрасна, и вокруг по-прежнему было очень жарко. Шон храпел в спальне у жены. Я взял со стола немного хлеба, намазал его творогом и съел, запивая вином. Я сидел у кострища совсем один, а на востоке занималась серая заря.

— Ну, парень, и напился же я! — сказал я себе. — Проснись! проснись! — завопил я. — Козел дня гасит зарю своим задом! Никаких «но» и «если»! Бах! Давайте, девки! калеки! отребье! ворье! сволота! висельники! Бегите! — Вдруг вслед за этим на меня снизошло совершенно ошеломительное ощущение убогости человеческих существ, кем бы они ни были, — их лиц, напряженных губ, личностей, натужного веселья, мелких капризов, чувств утраты, их скучных и пустых острот, так скоро забываемых: ах, ради чего все это? Я знал, что звучание тишины — везде, и поэтому всё везде — тишина. Предположим, мы внезапно просыпаемся и видим: то, что мы считали тем-то и тем-то, — вовсе не то-то и то-то? Я поковылял наверх, приветствуемый птицами, и посмотрел на съежившиеся спавшие фигурки на полу. Кто все эти странные призраки, чьи корни — вместе с моими в глупеньких приключениях земли? И кто я сам? Бедняга Джафи — в восемь утра он поднялся, постучал в свою сковородку, спел «Гоччами» и позвал всех на оладьи.