Pasternak - Михаил Елизаров

Показалась бетонная громада Дома культуры железнодорожников — величественная сталинская постройка эпохи гигантизма, с колоннами и титанами в униформе на входе, пятиэтажный социалистический колизей, приспособленный для массовых мероприятий. Цыбашев хорошо помнил этот ДК. Сюда его, семилетнего, мама водила в кружок бальных танцев и на уроки фортепиано, а несколькими годами позже он посещал здесь шахматную секцию. В огромном актовом зале на семьсот мест, с пурпурным занавесом, с гипсовой головой Ленина, размером, наверное, с ту самую отрубленную голову великана-богатыря из «Руслана и Людмилы», Цыбашева в третьем классе принимали в пионеры, а еще через пять лет выдали комсомольский билет. Леха помнил о секции бокса, откуда он, впрочем, был отчислен за курение и хулиганское поведение.

С перестройкой начался закат здания, без должного ухода оно ветшало. Постепенно закрылись все музыкальные и спортивные секции, а дирекция, стараясь подогреть в ДК жизнь, разрешила проводить в зале рок-концерты — так коридоры и туалеты познали вандализм.

Потом ДК стало вообще ничейным, и о мифологических железнодорожниках напоминали только титаны на входе, безносые как сфинксы. Вдруг у дома появилось сразу множество хозяев, его разобрали по этажам, растащили по кабинетам, приватизировали до подвалов и чердачных помещений. Здание обрело вторую жизнь, но под прежним названием была деловая начинка из офисов и представительств самых различных организаций…

* * *

Зал был несомненно великоват для пришедших — они сгрудились перед сценой, сдвинув назад мешающие им ряды с креслами. Всего собралось не больше полусотни, но каждый обладал пронзительным голосом.

На сцену выпорхнул проворный человечек в сером костюме. Анфас он был похож на приветливого совенка с близко посаженными круглыми навыкате глазами и покатым носом. С его появлением шум в зале не стих, а, наоборот, усилился. Под одобрительные хлопки и приветственные выкрики он благословил собравшихся каким-то физкультприветным соединением рук над рыжей головой.

Проповедник терпеливо ждал, пока утихнут аплодисменты, раскланивался и слал воздушные поцелуи, затем произнес с американским акцентом, на дне которого плескался осадок одесского диалекта:

— Дорогие братья и сестры! Боже же мой, как я рад вас видеть! Как вы замечательно все выглядите, птьфу три раза, чтоб не сглазить!

Раздался смех, больше похожий на голодные вопли черноморских чаек. Проповедник унял его одним деловитым «аминь». Он сделал небольшую паузу и заговорил, неуловимо мелодизируя интонации. Его речь, с ужимками, вскриками, выразительной жестикуляцией и ритмом, отбиваемым носком ботинка, напоминала исполнение Леонидом Утесовым песни «С одесского кичмана бежали два уркана»:

— Мы здесь тут все приятели, здесь нет случайных всяких. И каждый, кто пришел, не новичок. Аминь! Я рад, что, кроме старых, давно знакомых старост, я вижу новых лиц из округов.