Пространство Готлиба - Дмитрий Липскеров

– Где я? – спросил он, держась за голову.

– Вы в самолете, принадлежащем российской армии.

– Меня захватили?

– Да, – подтвердил я.

– Как вам это удалось? – спросил Поддонный и, надо отдать ему должное, прекрасно держал себя в руках, ничуть не волнуясь, во всяком случае не выказывая этого. Он разглядывал в иллюминатор подмосковные огни и шумно дышал заложенным носом.

– Мы использовали вашего брата.

– Брата? – удивился изменник и повернул голову.

– Ага. Близнеца.

– Гаврилу?..

– Вместо вас мы оставили в кровати его тело.

Поддонный ковырнул с затылка запекшуюся кровь и растерянно посмотрел на меня.

– Вы его убили? – спросил он дрогнувшим голосом.

– Мы вынуждены были сделать это, так как он мог нас выдать.

– Он же был болен. Это же… Это все равно что младенца убить!..

– Виноваты в этом только вы.

Неожиданно Поддонный заплакал. Он не стеснялся слез, а, подвывая, размазывал их по лицу вместе с кровью.

– Ы-ы-ы-ы-ы… У меня больше никого не осталось, – объяснял, плача, Прохор. – Был один брат… Ы-ы-ы-ы… А вы его убили… Ы-ы-ы-ы-ы… Он был безобидный… Ы-ы-ы-ы-ы-ы!..

– Метр ваш его убил, а не мы! – встрял Бычков.

Поддонный взял себя в руки и перестал завывать осенним ветром. Он попросил у меня фляжку и, глотнув воды, сказал:

– Вы все когда-нибудь поймете, что такое метр! Когда-нибудь вы осознаете, какие блага сулят эти сто десятимиллиметровых сантиметров, заполняющих метр! Наступят времена, когда все, и стар и млад, поклонятся литру и километру, а аршины и версты отправятся в небытие на веки вечные!

– А чем вам не нравятся наши аршины? – спросил Бычков. – Вас ведь мать в детстве мерила вершками, а не сантиметрами. Аршины и версты – ваша Родина! А вы ее японцам! Нехорошо это!..

Поддонный ничего не ответил на это, лишь прошептал под нос:

– Ах, Гаврила…

На асфальте московского военного аэродрома он вдохнул всей грудью осень и шагнул в зарешеченный грузовик армейской разведки.

Через месяц состоялся суд, который, несмотря на все причиненные подсудимым беды и горести, вынес не смертный приговор, а наказал изменника пожизненным заточением в одиночной камере.

Меня и Бычкова наградили квартирами в центре Москвы, а еще через месяц при выполнении очередного задания в мою спину, между пятым и шестым позвонками, вонзилась стрела с золотым наконечником.

Я потерял подвижность нижней части тела и вместе с ней Зою. Она стояла на коленях перед моей больничной койкой, целовала мои пальцы и плакала, объясняя, что у нее не получится жить со мной, инвалидом, что она знает, что тварь бессовестная, но вместе с этим ничего не может с собой поделать, и что у нее появился новый друг – финн Ракьевяре, цирковой импресарио, и все такое…

Она еще один раз зашла в больницу, месяца через полтора, поздравить меня с днем рождения. Поцеловала в щеку и позволила себя обнять в подарок. Там, под тканью юбки, проведя по ягодицам рукой, между горячими половинками я не обнаружил хвоста…

Милая Анна!

Закончив это письмо к вам, этот маленький рассказ о себе, я вдруг услышал чьи-то всхлипывания.

– Это вы плачете? – спросил я.

– Я, – подтвердил Hiprotomus Viktotolamus. – Вы тронули меня своим рассказом! Удивительно сентиментальная история. Очень и очень печальная!

– Эта история не для вас была предназначена! – разозлился я.

– Я тоже хочу продолжить свою историю! – не слушал меня жук. – Когда я был человеком…

– Позже! – прервал я и капнул на шишку перекисью водорода.

– Ах!.. – проговорил жук.