Любиево - Михал Витковский

была очень простой и очень толстой. Работала в радиоузле на вокзале, объявляла поезда. Раз объявила поезд Вроцлав — Краков и забыла выключить микрофон. А поскольку как раз тогда у нее сидела Сушь Бескидская и они хабалили, то люди такое про нее узнали…

Рома была так проста, что именно у нее-то и получалось с телками. Она находила с ними общий язык — не то что мы, интеллектуалки. Мы, когда разговариваем с телком, уже через пять минут слышим, что как-то странно говорим, как артист или как по радио говорят, такие же, как по радио, слова и обороты… А она увидит какого-нибудь солдата на увольнительной… другая, более образованная, не сумела бы с ним так поговорить. Короче, Рома Пекариха, будучи на уровне чмошника, просто подходила и так начинала:

— Ну тэ… Солдат (но получался у нее какой-то «салдан»)…

— Что?

— С Бжега? (но и здесь у нее получался какой-то «Бзег») Часть твоя в Бзеге?

Он ей, что, мол, нет, что в другом месте. Тогда она: а, бывал я там. И тут же:

— Эй, салдан, а салдан, как насчет выпить?

А он, допустим, отвечал, что договорился о встрече, ждет человека, но тот почему-то не пришел, так она вела его домой, покупала водку в больших количествах и:

— Эй, салдан, а как насчет пожрать?

И делала ему бутерброды, грела суп, постирушку устраивала… Говорит:

— Салдан, а тебе не постирать чего из белья?

И когда уже его накачивала под завязку, то просто, безо всяких церемоний:

— Салдан, а салдан, поел-попил, а теперь сам понимаешь… Потому что я такая… мужская женщина… (Толстая мужская женщина — забывала добавлять эта наша Рома.) — Хочешь получить удовольствие?

И еще какой-нибудь фильм ему пустит. Само собой, частенько получала в зубы, но часто случалось, что и в рот.

Рома Пекариха. Как-то раз вырядились они с Бескидской в белые штаны, в белые блузки, золотые цепочки. Пошли к русским под казармы. Влезли на стену и шмякнулись прямо в кокс, в сажу, потому что с другой стороны стены как раз была гора топлива, потом в комендатуре годами вспоминали и смеялись, годами за бутылкой рассказывали, как их там, точно двух дьяволиц, вытаскивали из этой сажи, перемазанных, всклокоченных. Воинская сноровка понадобилась, чтоб вытащить.

Померла Ромка, всю жизнь с путейцем прожила, может, и хорошо, что до этих жутких времен не дожила… Боже, а какие советы она давала, как она умела присоветовать! Уже под конец жизни, когда жила в Ополе, жаловалась, звонила нам с Патрицией:

— Сестры, сестры, приезжайте ко мне в Ополе (Патриция, может быть, и приехала бы, если бы ей кто эти двадцать злотых вернул за проезд, потому что скупая, как не знаю кто). Приезжайте ко мне, меня все тут знают, всем известно, что я актриса, песни исполняю…

Сестры, я иду, я кадрю, вокзал Ополе-Центральная, восемь вечера, у меня сумка, в ней водка, пиво, сигареты… Ну и времена настали! Вижу, служивый, я к нему: «Служивый, а сколько тебе осталось?» — А он: «А тебе не один хрен!»

Вот какая молодежь нынче, вот до какого времени я дожила…

Потом понижала голос и говорила:

— Сестры, как случится вам быть в Щецине, я в Голеневе в части служила, поезжайте туда до самого кольца трамвая, семерки, озеро Глубокое, может, вам что и обломится там.