Поколение Х - Дуглас Коупленд

РЕТРО- УМНИЧАНИЕ:

желание показать свою образованность и обособленность от масскультуры. Это проявляется в том, что в разговоре человек вставляет – где надо и не надо – названия исчезнувших с карты мира стран, забытых фильмов, малоизвестных книг, имена умерших телезвезд и т. п.

Я лихорадочно соображаю, и, как ни странно, одна коротенькая история всплывает в памяти.

– Лады. Много лет назад я был в Японии (по программе студенческого обмена) и жил в семье, где была девочка лет четырех. Такая славная крошка.

Так вот, когда я въехал (прожил я там с полгода), она просто меня не замечала. Игнорировала меня, когда я обращался к ней за обедом. При встречах в коридоре проходила мимо, будто меня и не было. В ее мире я не существовал. Естественно, это было обидно; каждому нравится считать себя обаятельным человеком, которого инстинктивно обожают животные и дети.

Ситуация раздражала еще и тем, что и поделать-то ничего было нельзя; все попытки заставить ее произнести мое имя или отреагировать на мое присутствие оказывались безуспешными.

Однажды, придя домой, я обнаружил, что бумаги в моей комнате, письма и рисунки, над которыми я трудился какое-то время, порезаны на кусочки; искромсаны и размалеваны явно злой детской рукой. Я пришел в бешенство. А когда она вскоре прошествовала мимо моей комнаты, я не сдержался и начал довольно громко по-японски и по-английски бранить ее за проказливость.

Разумеется, я тут же почувствовал себя садистом. Она ушла, а я подумал, не перегнул ли палку. Но через несколько минут она принесла мне свою ручную пчелу в маленькой клетке (распространенная забава азиатских детей), схватила меня за руку и потащила в сад. Там она стала посвящать меня в историю жизни этого насекомого. Суть в том, что она могла начать общаться только после того, как была бы наказана. Сейчас ей, должно быть, лет двенадцать. Месяц назад я получил от нее открытку.

Мне кажется, Дег не слушал. А следовало бы. Но ему просто хотелось слышать мой голос. Мы еще покидали в вазу камешки. Потом, ни с того ни с сего, Дег спросил, знаю ли я, как умру.

– Беллингхаузен, перестань меня грузить. Иди и разберись с полицией. Они, вероятно, хотят просто задать несколько вопросов.

– Заткнись, Энди. Вопрос был риторический. Я сам расскажу тебе, как, мне кажется, я умру. Это произойдет примерно так. Мне будет семьдесят лет, я останусь здесь, в пустыне, никаких вставных челюстей – все зубы свои, – и буду одет в серый твидовый костюм. Я буду сажать цветы – тоненькие, хрупкие цветочки, чуждые пустыни, вроде бумажных цветов, которыми клоуны украшают свои котелки. Будет полная тишина, только гудение жары; мое тело, согнувшееся над лопатой, дребезжащей о каменистую почву, не будет отбрасывать тени. И когда поднимется солнце в самый зенит, позади вдруг послышится ужасающее хлопанье крыльев – необычайно громкое – так не может хлопать ни одна птица в мире. Медленно обернувшись, я едва не ослепну, увидев спустившегося ангела, золотистого и нагого; выше меня на целую голову. Я поставлю на землю цветочный горшочек – почему-то мне будет неловко держать его в руках. И сделаю вдох, последний. Ангел обхватит мои хрупкие кости, поднимет меня на руки, и то, когда он бесшумно и с безграничной нежностью понесет меня к солнцу, станет лишь вопросом времени.

Дег бросает сигарету и прислушивается к звукам празднества, плохо различимым здесь.

– Ну, Энди. Пожелай мне удачи, – говорит он, спрыгивает на цементный пол, отходит на несколько шагов, останавливается, разворачивается и просит меня: – Нагнись на секундочку. – Я повинуюсь, после чего он целует меня, вызвав перед моим внутренним взором картину подобного водам озера потолка супермаркета, брызжущим каскадом рвущегося к небу. – Вот. Мне всегда хотелось это сделать.

Он возвращается в многолюдную роскошь вечеринки.