Зелень. Трава. Благодать - Шон Макбрайд

Музыка — мой лучший друг, если не считать людей. Она поднимает мне настроение, помогает разобраться со всякими мыслями и прочим дерьмом, благодаря ей мое сердце полно любви. Я в спальне у родителей, один, сижу и смотрю в большое окно, выходящее на улицу Святого Патрика. Сижу без света. Чтоб рассматривать пластинки из коллекции Сесилии Тухи, мне вполне хватает мягкого бело-пурпурного отсвета из окна от телеэкранов в соседних домах. Мне нравится просто держать эти пластинки в руках. Слушать, как они поскрипывают, когда достаешь их из конверта. Кончиками пальцев трогать бороздки на их поверхности. Со смехом рассматривать странные прически и прикиды на обложках. Читать названия песен и их продолжительность. Гадать, как выглядят все эти юные лица сейчас, двадцать или тридцать лет спустя.

В доме тихо и темно, если не считать света в ванной и работающего телевизора внизу. Сесилия и Сес спят вдвоем на маленькой детской кроватке Сес. Сесилия обнимает Сес длинной и тонкой рукой. Они лежат, как две куклы-близняшки, которые начинают двигаться, если их поцелуешь в лоб, с одинаково светлыми волосами, длинными ресницами и ровным, глубоким дыханием. Внизу Фрэнсис Младший храпит, утонув в своем кресле La-Z-Boy[28], вцепившись руками в подлокотники, словно космонавт, напрягшийся перед взлетом. Под правой ладонью уютно примостился пульт. Я тихонько вытащил его, когда только пришел, и стал щелкать кнопками, переключая каналы с ответного матча «Филлиз» (где ублюдок Майк Шмидт успел-таки добежать до базы и тем самым решил исход встречи) на драматический сериал про больницу, потом на мыльник про жизнь техасской деревенщины, пока не наткнулся на юмориста. Это был какой-то лысый придурок в замызганной олимпийке. А байки он травил про свою жену, как она ворует столовые приборы и сидит на мессе рядом с любителями дать храпака. Пресная жвачка. Ничего пошлого. Думаю, если бы я стал смотреть, то очень скоро захрапел бы в две дырки с Фрэнсисом Младшим на пару, поэтому я стал скакать дальше, пока не нашел проповедника с золотыми зубами в тон часам и перстням у него на руке. Он улыбался дьявольской улыбкой, сильно потел и постоянно повторял слова греховодничество и прелюбодеяние, какую бы там херню это ни означало. Разбираться не хотелось. Мне необходимо было подумать. Ни Бог, ни телевизор тут не помогут. Только музыка. Я сунул пульт обратно Фрэнсису под руку (она немного подергивалась во сне) и отправился наверх.

Под стереофоническим проигрывателем в спальне родителей понимается дубовый монстр, доставшийся Сесилии в наследство от моего дедана. Диск сидит посередине этого гроба под тяжелой крышкой. Когда ставишь иглу на пластинку, руки исчезают по самые локти в пасти у этого чудовища. Колонки вынесены с двух сторон по бокам и любовно целуют в уши качественным звуком. Слышно абсолютно все: как пальцы крадутся по грифу гитары, как звенят бубны, будто колокола в церкви, как шелестят кисточки по тарелкам на ударной установке, словно это мим собирает тряпкой пыль с библиотечных полок, слышны все шлепки, хлопки, смех и чихи.

Когда я был маленький, стереофония стояла внизу и играла безостановочно, между тем как Сесилия скакала вокруг, убиралась и постоянно меняла пластинки. А я тем временем спал головой к колонке. Тогда она, помню, ставила в основном соул и диско: Спиннерз и Би Джиз, альбомы «Rubber Band Man», «Jive Talking». Я люблю диско, заявляю это открыто и прямо, без тени стыда. Это уже история, как бы там ни было. Пару лет назад, когда все мы немного подросли и Фрэнсис с Сесилией начали скандалить, Сесилия перестала слушать пластинки, перестала петь и плясать, и Фрэнсисы, следуя ее указанию, перетащили проигрыватель наверх.