Дорога в декабре - Захар Прилепин

— Саня, иди домой! — не унимается Плохиш. — Христом-Бо-гом прошу, Саня! Ты не знаешь, с каким жульем связалась! Валенки он тебе все равно рваные даст!

На шум выбредает из школы Монах, задирает голову вверх, прислушиваясь к воплям Плохиша.

— Монах! — зову я. — Хочешь пивка?

— Я не пью, — отвечает он.

— Ну, иди покурим… — предлагаю я, осведомленный о том, что Монах и не курит.

Под вопли Плохиша с крыши Монах неспешно бредет к нам и тихо улыбается. Подойдя, но так и не решив, что делать с улыбкой, Монах оставил ее на лице.

Пиво славно улеглось, создав во взаимодействии с водкой и килькой ощущение тепла и нежного задора.

— Монах, ты любишь женщин? — спрашиваю я.

— Егор, тебя заклинило? — спрашивает Скворец.

— Ладно, на себя посмотри, — незлобно отругиваюсь я. — Ну, любишь, Монах?

— Я люблю свою жену, — отвечает он.

— Так ты не женат! — я откупориваю сладко чмокнувшую и пустившую дымок банку с пивом и подаю ему.

— Егор, я не пью, — улыбается Монах.

Как хорошо он улыбается, морща лоб, как озадаченное дитя. Я и не замечал раньше. И даже кадык куда-то исчезает.

— Какое это имеет значение… — серьезно говорит Монах, отвечая на мой возглас.

— А какая она, твоя жена? — интересуюсь.

Скворец морщится на заходящее солнце, кажется, не слыша нас.

— Моя жена живет со мной единой плотью и единым разумом.

И тут у меня что-то гадко екает внутри.

— А если она до тебя жила с кем-то единой плотью? Тогда как?

— У меня другая жена. Моя жена живет единой плотью только со мной.

— Это тебя Бог этому научил?

— Я не знаю, почему ты раздражаешься… — отвечает Монах. — Девство красит молодую женщину, воздержанность — зрелую.

— А празднословие красит мужчину? — спрашиваю я.

Монах мгновение молчит, потом я вижу, как у него появляется кадык, ощетинившийся редкими волосками.

— Ты сам меня позвал, — говорит Монах.

Я отворачиваюсь. Монах встает и уходит.

— Чего он обиделся? — открывает удивленные, чуть заспанные глаза Саня.

— Пойдем. Пацаны чего-то гоношатся, — говорю я вместо ответа, видя и слыша суету в школе.

— Чего стряслось? — спрашиваю у Шеи, зайдя в «почивальню».

— Трое солдатиков с заводской комендатуры пропали. Взяли грузовик и укатили за водкой. С утра их нет.

— И чего?

— Парни поедут их искать. Поедешь?

— Конечно, поеду, — отвечаю искренне.

Вскидываю руку, сгибая ее в локте, камуфляж чуть съезжает с запястья, открывая часы. Половина девятого вечера. Самое время для поездок.

В «почивальне» вижу одетых Язву, Кизю, Андрюху Коня, Тельмана, Астахова. Они хмуры и сосредоточенны.

Плюхаюсь на кровать Скворца.

— Ямщи-ик… не гони… ло-ша-дей! — пою я, глядя на Андрюху Коня.

Конь, до сей поры поправлявший, по словам Язвы, сбрую, а верней, разгрузку, вдруг целенаправленно идет ко мне.

— Где выпил? — спрашивает он.

Я смотрю на Андрюху ласковыми глазами.

— Поваренок налил? — наклонясь ко мне, спрашивает он.

Не дождавшись ответа, Конь выходит из «почивальни». Спустя пять минут возвращается — и по вздутым карманам я догадываюсь, что он выцыганил у Плохиша два пузыря.

Андрюха Конь садится рядом со мной.

— Может, мы до утра будем их искать, — говорит он. — Надо же как-то расслабиться.

— Кильку возьми… — говорю я. — А чего не едем? — спрашиваю громко у Тельмана.

— Уже едем, — говорит он. — Черную Метку ждали.

— А его-то куда несет?

Никто не отвечает.

— Все готовы? Конь? Тельман? Сорок Пять? — спрашивает Язва.

Язва придумал Женьке Кизякову новое прозвище: Кизя-Сорок Пять или просто Сорок Пять — за тот расстрел бесноватого чеченца.

На улице стоят два подогнанных к школе «козелка». Вася Лебедев, чему-то ухмыляясь, смотрит на нас. Лезем к нему в вечно душную машину — Кизя, Астахов, я… Появляется строгий Андрей Георгиевич, следом шагает раздраженный Куцый.

— Мы другого времени не можем найти, чтоб их искать? — спрашивает он раздраженно. По голосу Куцего слышно, что разговор начался раньше, еще в здании.

Черная Метка молчит, но не отстраненно, а, напротив, молчанием давая понять, что согласен с Семенычем, однако повлиять на сложившиеся обстоятельства никак не может.

Вася Лебедев смотрит на Семеныча, выдерживает паузу, чтобы не заводить машину, пока Куцый не выговорится. Куцый злобно плюет и отворачивается. Вася поворачивает ключ, мотор с ходу начинает урчать. Куцый подходит к открытой задней дверце со стороны Астахова, держащего между ног «Муху»:

— Дима! Самое важное — сразу определить, откуда идет стрельба. Даешь туда первый выстрел, а там пацаны разберутся.

Дима молча и серьезно кивает своей большой лобастой головой.

Приспосабливаю автомат дулом в форточку. Настроение замечательное. Одна беда — Конь едет во второй машине, сейчас вылакают все без меня.

В открытую фортку ласковыми рывками бьет вечерний грозненский воздух. Я пытаюсь оглянуться, посмотреть в заднее окно «козелка» на следующую за нами машину. Почти с ужасом представляю себе, что увижу Коня, хлебающего водку из горла и передающего пузырь по кругу. Ничего, естественно, не вижу.

Выхватываемые фарами, боками к дороге стоят дома. Внутренностей у многих домов нет, будто кто-то выковырнул из них сердцевину, оставив сохлый, крошащийся скелет с черными щелями меж поломанных ребер. Я смотрю на дома — и на душе у меня становится мягко и тепло, как у суки под животом.

На поворотах я, кренясь, касаюсь стекла открытым лбом — задрал черную шапочку на затылок. И вообще чувствую себя расслабленно, не пытаюсь удержаться на поворотах и покачиваюсь из стороны в сторону, будто я плюшевая игрушка, усаженная на заднее сиденье. Впрочем, даже в таком состоянии я увидел неожиданно появившуюся в темноте белую «копейку» без включенных габаритов, еле двигавшуюся по дороге.

Вася резко крутанул руль, раздался звук удара, скрежет. «Копейку» катнуло вперед. Вася, не сбавляя скорости, выровнял нашу машину и еще наддал газку. Второй «козелок», выставив автоматы в сторону «копейки», резво покатил вслед за нами.

Мы смеемся, нам смешно.

В машине, идущей за нами, Язва включил рацию, чтобы сказать что-то, и я слышу, что там тоже все смеются.

— Нормально? — неопределенно интересуется Язва.