Год черной луны - Мария Спивак

— Почему?

— Вряд ли мы с ним долго продержимся.

— В каком смысле?

— Сама не знаю. Я от него устала. Любовь вообще вещь громоздкая…

— Сказала! Любовь — дар Божий, — язвительно провозгласила я.

— Ага, в большой картонной коробке с огромным бантом, за которым ничего не видно. И своя-то коробка мешается, а уж чужая… Да когда еще ее ни на секундочку нельзя отставить…

— Выражаясь проще, он тебе надоел.

— М-м-м… да.

— И что собираешься делать?

— Не знаю. Подумаю после Америки, сейчас как-то не до переживаний. К тому же в поездках у нас все меняется, компаньоны мы весьма неплохие. Впрочем, если б не его навязчивое стремление расстаться с женой, мы бы и тут вполне идиллично существовали.

— По-твоему, он действительно хочет от нее уйти?

— Понятия не имею. Вряд ли он сам знает. Думаю, он хочет всего, сразу и побольше. Ему хорошо со мной, но ни жену, ни дом он терять не хочет — свое ведь, кровное. И потом, он невероятный консерватор…

— И его пугает мысль об унитазе незнакомой формы?

— Зришь в корень. Только, Умка… ну его! Не слишком ли много мы о нем говорим?

Однако, как вскоре стало понятно, в Америке абсолютно все, в том числе Протопопов, воспринималось существенно иначе. Я сто лет не слышала такого бодрого Таткиного голоса. Даже в Испании. Там она была просто веселой, а сейчас — натуральный источник энергии. Хоть заряжайся от нее через трубку.

Несколько дней в Лас-Вегасе вместили целую жизнь. Днем оба умудрялись работать. Протопопов отваливал на свою конференцию, а Татка сидела в номере — естественно, умопомрачительно роскошном — и заканчивала иллюстрации для книжки. Пришлось взять из Москвы, сроки поджимали. Зато каждый вечер они ходили на всевозможные шоу, ужинали с протопоповскими партнерами, гуляли и даже играли в рулетку — как выразилась Татка, «тут столько всего, что на казино руки не доходят посмотреть». Ночи тоже были сильно заняты, не только естественным процессом, но и походами по разным заведениям; спать удавалось урывками. Кроме того, Протопопов в первый же день в Лос-Анджелесе взял напрокат какой-то шикарный кабриолет — на нем они в Вегас и приехали, — и теперь каждую свободную минуту они гоняли из конца в конец по городу, хотя Вегас, если я правильно поняла, не так уж велик.

Они еще собирались в Сиэтл к общим знакомым, те работали вместе с Иваном и Протопоповым, пока не уехали в Америку. Дальше Протопопов отправлялся в Москву, а Татка — навещать институтских подруг. Десять дней в Нью-Йорке и десять в Бостоне.

Ну и можно ли ей после этого не завидовать? Черной-пречерной завистью? Я так и сказала, когда она последний раз звонила, уже из Нью-Йорка. Совершенно обалдевшая. Умка, говорит, я и не подозревала, что такое бывает. Ты не представляешь, как Америка на меня действует. Извини за банальность, но это страна свободы.

— И демократии?

Она только хмыкнула в ответ.

— Так все-таки — от кого свободы?

— От всего и всех. От себя и своего социального статуса. Я здесь другая — совсем-совсем. Хожу целыми днями одна — Анька моя на работе, вечером только встречаемся, зато на углу Сорок седьмой и Парк-авеню, представляешь? — и чувствую себя преотлично — со своим возрастом, полом, внешностью, одиночеством. Понимаешь?

— Еще как. И завидую.

— Есть чему. Я давно не была такой… уверенной и сильной. Последние двадцать пять лет точно.

— А Протопопов?

— Что?

— Не скучаешь?

— Ни секунды. Некогда. Впрочем, он и не дает: пишет сумасшедшие письма, звонит постоянно.

— Что говорит?

— Как положено: люблю, тоскую, жду не дождусь возвращения. Когда приедешь, сниму квартиру, будем жить вместе.

— Ужас какой.

— Вот именно. Но я не в состоянии сосредоточиться настолько, чтобы вразумительно ему ответить.

— А что бы ответила, если б сосредоточилась?

— Что не могу бросить сына и Ефима Борисовича. Но буду иногда ночевать в этой его квартире.

— Так ты не собираешься с ним расставаться?

— Ой, Умка, слишком сложные вопросы! У меня здесь не получается об этом думать!

— Чем же у тебя голова занята? Признавайся.

— Вот, например, завтра Анька ведет меня в киноклуб. Тут образовалась компания человек в двадцать, собираются раз в месяц и обсуждают фильмы, которые надо предварительно просмотреть.

— А для тебя среди этих двадцати ни одного не найдется?

— Смешно, что ты спрашиваешь, ведь именно по этому поводу у местных дам жуткие волнения. Завтра в первый раз придет один человек… Его почти никто не знает. Год назад развелся, переехал в Нью-Йорк и работает с приятелем первого Анькиного мужа, который его и пригласил, — приятель, в смысле. Без спроса, по собственной инициативе. Слишком путано?

— Нет, нормально, сойдет. И что он, этот человек?

— Да ничего. Просто как всякий временно холостой товарищ, вызывает повышенный интерес.

— Тебе сватают?

— Там кроме меня есть пара-тройка претенденток. Помоложе.

— Ладно прибедняться-то!

— Да тут прибедняйся не прибедняйся, все равно наши акции давно упали до нуля.

— Ничего, я уверена: если он нам понравится, то…

— Все, Умка, хватит! Если серьезно, у меня в мыслях ничего не было…

Но при этом рассмеялась таким юным, счастливым смехом, что я в очередной раз ей позавидовала.

Сейчас, думаю, опять заведет роман, выйдет замуж и уедет в Америку, а я…

Впрочем, что я? Меньше чем на Хуана Карлоса я все равно не согласна.