Шестьдесят рассказов - Дональд Бартельми

В: Весьма обычная фантазия.

О: Все мои фантазии крайне заурядны.

В: Это доставляет вам удовольствие?

О: Слабое… Довольно убогое…

В: Как часто это случается?

О: Бог его знает. Время от времени. Иногда.

В: Вы не идете мне навстречу.

О: Мне не интересно.

В: Я подумываю, не написать ли мне статью.

О: Я не хочу фотографироваться.

В: Солипсизм плюс высокомерие.

О: Возможно.

В: Вы аполитичны?

О: Я весьма ангажирован политически, только это не приносит никому никакой пользы.

В: Вы не участвуете?

О: Я участвую. Я требую, я подписываю напечатанные в газетах обращения, я голосую. Я делаю небольшие взносы в избирательные фонды выбранных мною кандидатов и обращаю свою иронию на остальных. Я участвую в маршах, что совершенно смехотворно. Последний марш собрал восемьдесят семь тысяч участников, по самым осторожным оценкам, и все же находиться среди этих людей, маршировать вместе с ними… Я хотел идти вместе с Локомобилыциками, встать под их знамя, но двое полицейских мне не позволили, они сказали, что в этом месте нельзя присоединяться, я должен вернуться к исходной точке марша. Тогда я вернулся к исходной точке и пошел вместе с Раздавателями Пищи за Мир и Свободу.

В: Что это были за люди?

О: Они выглядели совершенно обыкновенно. Возможно, они и не были никакими раздавателями пищи. Ну, разве что те двое, которые несли транспорант. Я не знаю. Там было множество девушек в черных куртках и штанах, как у вьетнамских крестьян, и в крестьянских соломенных шляпах, совсем юные девушки, старшеклассницы, они бежали, сцепившись руками в длинную цепочку, смеялись…

В: Вы очень критичны в своем отношении к нашим политическим механизмам. Вы не проявляете энтузиазма, это подрывает устои.

О: Извините, пожалуйста.

В: Считаете ли вы, что ваша ирония продуктивна, что она способна помочь смене правительства?

О: Я считаю, что правительство зачастую оказывается в ироническом отношении к самому себе. И это продуктивно. Частный пример: мы тратим чертову уйму денег на имеющуюся у нас армию, это очень большая, великолепно оснащенная армия. Мы тратим на нее что-то около двадцати миллиардов в год. Так вот, основным смыслом армии является… как там это слово? Устрашение. А ключевым моментом устрашения является убедительность. И что же делает наше правительство? Оно берет себе и распродает излишки военной формы. И молодежь начинает все это на себя напяливать, форму целиком или ее отдельные элементы, потому что это дешево и вроде как стильно. Через совсем никакое время у нас на улицах появляется целая шутовская армия, пародирующая настоящую армию. Они смешивают все эпохи, тут и пародийные британские гренадеры, и пародийные солдаты Первой мировой войны, и пародийные герильерос со склонов Сьерра-Маэстры. Эти ребята разгуливают в замызганном обмундировании с нашивками за ранения и годы службы, с «Серебряными звездами», а заодно — со страусовыми перьями, жилетками, размалеванными флюоресцентной краской, кожаными мешочками с толченым носорожьим рогом… Вы поневоле сопоставляете живописную шутовскую армию, затопившую наши улицы, с армией настоящей. И нет никаких сомнений, что эта шутовская армия представляет собой серьезнейший вызов всем идеям, на которых зиждется настоящая, в том числе основной из них — идее о необходимости армии как таковой. Правительство бездарно подставилось, подорвав доверие к себе ради нескольких долларов, полученных на мелочной торговле старым обмундированием.

В: Как там моя тачка?

В: Как там моя почка?

В: Как там вкус моей репы?

В: Как там кухарка моей репы?

В: Как там мой убор?

В: Как там мой прибор?

В: Как там цветочная баня?

В: Как там срам?

В: Как там план?

В: Как там огонь?

В: Как там труба?

В: Как там моя тронутая мама?

В: Как там тебе мой афоризм?

В: Вы ироничны.

О: Это весьма полезно.

В: Чем это полезно?

О: Давайте я расскажу вам одну историю. Несколько лет назад я снимал дом в Колорадо. Обычная загородная халупа — три или четыре спальни, сучковатые сосновые доски или что-то вроде внутри, кедровая щепа или нечто аналогичное снаружи. Зимой здесь жил хозяин, лыжный инструктор, со всеми своими чадами и домочадцами, остальное время дом пустовал. Там имелось неимоверное количество кладовок и чуланов, как выяснилось вскоре — под завязку набитых всевозможнейшими играми и игровым снаряжением. Я в жизни не видел столько игрового барахла в одном месте, разве что в больших универмагах. Тут были луки и стрелы, наборы для игры в крокет и клюшки для гольфа, шаффлборд и батуты, эти самые пружинные штуки, которые привязываешь к ногам, а потом прыгаешь, как мячик, настольный теннис и покерные фишки, корзинки и мячики для игры в хай - алай и рулеточные колеса, шахматы и шашки, обычные и китайские, все, какие только бывают мячи и хула-хупы, сетки и воротца, бадминтон и тысячи настольных игр, книги с правилами игр и такая хреновина с медными тарелками, которую ставят на пол и отбивают ногой такт для пианино. Ящик прикроватной тумбочки, и тот был битком набит карточками и игрушечными деньгами для «монополии».

Так вот, предположим, что я обладаю ироническим складом ума и хочу отпустить насчет всего этого шутку, некую шутку, с одной стороны, долженствующую показать, что я заметил невероятную степень скуки, подразумеваемую присутствием здесь всей этой парафериалии, а с другой стороны — выразить мое отношение к конкретному способу борьбы со скукой, избранному этими людьми. Я мог бы, к примеру, сказать, что такое лекарство хуже болезни. Или процитировать слова Ницше насчет утешительных мыслей о самоубийстве, которые помогли ему пережить много тяжелых ночей. Любая из этих, вполне удовлетворительных шуток могла в корне изменить ситуацию, снять неудобство пребывания в этом доме. Ракетки, гантели, всевозможные мячи — моя шутка фактически вышвырнула бы всю эту дребедень за пределы мира. Поразительная магическая сила.

А теперь предположим, что я вдруг заинтересовался этой магической силой. Предположим меня заинтересовало, как же все-таки действует моя ирония, как она функционирует. Я беру со стола Кьеркегоровское «Понятие иронии» (лыжный инструктор серьезно занимался Кьеркегором) и тут же натыкаюсь на трудности. Ситуация буквально ощетинилась трудностями. Для начала Кьеркегор выделяет важнейшее, по его мнению, свойство иронии: она дарует иронизирующему субъективную свободу. Субъект иронии, говорящий, свободен в негативном смысле. Если сказанное иронизирующим отлично от подразумеваемого им или даже прямо противоположно этому подразумеваемому, он оказывается свободным как в отношениях с окружающими, так и в отношениях с самим собой. Он не связан сказанным. Ирония лишает свой объект реальности — чтобы субъект мог чувствовать себя свободным.